Хозяйка чужого наследства

Глава 4

Читать было нетрудно, даже несмотря на щедрое украшение слов ерами* на конце. Но утомилась я быстро. Куриный бульон, который с час назад так старательно вливала в меня Агафья, осел где-то в глубине, не утоляя этого назойливого, щекочущего нёбо чувства. Есть не хотелось, а пить — мучительно.

Поднявшись, потянулась, и мир на мгновение уплыл в чёрные пятна. Пришлось опереться о резной дубовый стол, пока кровь не успокоила свой бешеный танец в висках. Постояв и переведя дух, я двинулась к двери.

— Агафья? — окликнула я, и собственный голос, хриплый и непривычный, отдался эхом в пустом коридоре. Тишина. Няня, моя единственная опора в этом новом мире, куда-то отлучилась.

Покрутив головой, я пошла навстречу густому, манящему запаху, плывшему из-за угла. Запаху домашнего уюта: душистого ржаного хлеба, томлёных в печи щей с говядиной и сдобных пирогов, от которых щекотало в носу сладковатым духом яблок.

Так я и очутилась у окрашенной двери в буфетную. Она была приоткрыта, и из щели лился не только тёплый воздух, но и сдержанный, горячий поток шёпота.

— …а я тебе говорю, Дуняша, от любви! От сердечной тоски по барину! — настаивал один голос, молодой и взволнованный.

— Не верю, Маланья, — отвечал другой, более низкий и рассудительный. — Тихая барыня наша была, это верно, но кремень в основе. Здоровая… С чего бы чахнуть?

— Да что ж тут не верить-то! — кто-то шумно всплеснул руками, и послышался глухой стук ладони по деревянной столешнице. — Верь уж мне, тоска по мужу её сожгла, как свечку! Оттого-то Марфа Архиповна суетится, боится не успеть. Видела, приказы по дому раздала? Думаю, к вечеру ещё и лекарей своих пришлёт, доглядывать.

«Ага, догонит и ещё пришлёт», — мысленно усмехнулась я, невольно прижимаясь к прохладной стене возле двери. Сплетни служанок — неиссякаемый источник информации в любом веке. Стоило послушать, авось что-то путное о новом мире выдадут. Задавать вопросы напрямую было себе дороже.

— И от любви, говоришь, горит? — переспросила та, что звалась Дуняшей.

Я замерла. От любви? Что-то в самой глубине души скептически ёжилось.

— Любви? — фыркнула Дуняша, и послышался характерный хруст — она, видимо, отломила краюху хлеба. — От долга, милая. От долга да от обиды на жизнь. Продали нашу голубку, вот она и зачахла. Я ж в услужение к её батюшке ещё девочкой поступила, всё видела. Так что верить нужно мне.

Продали?!

Слово ударило в висок с такой силой, что дыхание перехватило. Я вжалась в прохладную стену, чувствуя, как мурашки пробежали по спине. Не метафора, не поэтическое преувеличение. Констатация факта, сухая и беспощадная, как запись в приходно-расходной книге.

— Как это — продали? — испуганно, чуть ли не шёпотом, прошептала Маланья. — Ты раньше мне такого не сказывала.

— А ты и не спрашивала, — вздохнула Дуняша, и её голос понизился, стал ещё более доверительным, почти заговорщицким. — Отец-то её, Семён Григорьевич Острогин, благороднейший род, а денег — мышь наголодалась. Долгов по уши. А тут Пётр Алексеевич, наш-то покойный, человек новый, деловой, капитал солидный имеющий. И роду своему купеческому, по сути, лестно было с дворянской-то кровью породниться. Вот и сошлись интересы. Отец долги покрыл, родовое гнездо спас, сам на тихое содержанье перебрался. А дочь… отдал. Чистая сделка, Маланья. И всё тут. И разница в годах приличная. Настасье Семёновне, когда сватов засылали, восемнадцать стукнуло едва, а ему за тридцать перевалило. После первой-то жены он искал не столько любви, сколько порядка да наследника.

— Жаль, что наследников-то ни в том, ни в этом браке не получилось, — вздохнула Маланья, и в её голосе послышалась искренняя жалость. — Да как же она-то согласилась? Девушка молоденькая, поди, и любить другого мечтала…

В тишине буфетной её слова повисли, звонкие и острые, как осколки стекла. Сделка. Жизнь, сведённая к перечню имущества и долговых расписок. Унизительная, расчётливая арифметика плоти и крови.

— А кто её знал, чего она хотела? — голос Дуняши стал совсем тихим. — Тихая, замкнутая. Может, и мечтала. Только никому не открывалась. Да и кому бы? Женихов-то порядочных вокруг — раз-два и обчёлся. Все такие же гордые да бедные, как её отец. А те, что с деньгами… ну, как наш барин. Не по сердцу, зато по карману.

— И она… молча согласилась? — не унималась Маланья.

— А куда деваться-то было, родимая? — в тоне Дуняши прозвучала та самая вековая, женская, горькая мудрость. — Не в служанки же идти девке из таких. Выбора не было. Вот и молчала. А как барин умер… да она, я думаю, и силы жить потеряла. Не от горя, а от… от пустоты. Прожила не свою жизнь, а теперь и та закончилась. Свеча догорела.

— Да где ж прожила-то? — Маланья явно что-то подсчитывала, её шёпот стал еле слышным. — Если ты говоришь, замуж вышла в восемнадцать, а моему сыну пять весен стукнуло… Так ей сейчас от силы лет двадцать пять. Совсем дитё!

— Ловко ты считаешь! Меня только до двадцати мать научила, да и то для хозяйства, — в голосе Дуняши зазвучало уважение.

— Я и читать по слогам умею, — не без гордости призналась Маланья. — Пока батюшка братца моего обучал, я с краешку сидела, да умом-разумом набралась.

Цифры совпадали. Судя по бумагам, что я листала в кабинете, мне — этой хрупкой Настасье — было ровно двадцать пять. Семь лет замужем. Семь лет в тисках «сделки». Но Пётр, судя по завещанию и словам Степана, её явно боготворил. За семь лет можно было оттаять, полюбить или окончательно окаменеть.