Хозяйка чужого наследства

Глава 5

Завтрак – большая глиняная миска парной овсяной каши, густо замешенной на топлёных сливках, с янтарной лужицей малинового варенья посередине – я уплетала с неприличной, животной жадностью.

Агафья стояла рядом, и на её лице расцветала тихая, безудержная радость. Она просто смотрела, как я ем, и её глаза сияли таким умилением, будто она наблюдала за чудом.

– Спасибо, няня, – сказала я, отодвигая пустую миску. Силы, настоящие, текли по жилам вместе с теплом пищи. – Больше не надо. Меня дела ждут.

– Ой, голубка, да ты куда? – Агафья засуетилась.

– В кабинет. Пора бумаги разбирать, что Степан Кузьмич приготовил.

– Так, он уж там, поди, с получаса топчется, – брякнула Агафья, тут же замолкая.

Я замерла.

– С полчаса? И ты сразу не сказала?

Агафья смотрела на меня с искренним удивлением.

– Да с чего ж ему, родная? Не сахарный, на солнышке не растает. Пускай подождёт хозяйку. У него дело, у тебя – здоровье. Какое ж тут сравнение?

Логика была железная и насквозь домашняя. В её мире человек, переживший смертельную болезнь, был важнее любых счетов. Но в моём новом мире каждая минута промедления могла обернуться катастрофой.

– Веди меня, няня. И чаю в кабинет, пожалуйста. Крепкого.

Агафья, видя мою решимость, только вздохнула, но спорить не стала. Она помогала мне накинуть лёгкую стёганую душегрейку, отороченную по краю скромным ситцем.

– Дуняша! – бросила няня в коридор, поддерживая меня под локоть. – Самовар в кабинет, да живей! Мёду и варенья!

У самой двери она остановилась, положила свою шершавую ладонь мне на лоб, будто на прощанье благословляя.

– Никого не бойся, Настенька, – прошептала она. – Ты здесь хозяйка. Скажешь ему встать – встанет, сидеть – сядет. Помни это.

Дверь распахнулась. В кабинете меня встретило тяжёлое, натянутое молчание Степана Кузьмича.

Он стоял у окна, спиной к свету. Я невольно изучала мужчину, пока он, услышав шаги, оборачивался. Сухощавый, жилистый, с прямой спиной, которая, казалось, никогда не знала усталости. Седые волосы, стриженные в скобку, безупречная бородка клинышком. Но главное – глаза. Светло-серые, почти прозрачные, они смотрели не сверху вниз, они смотрели прямо на меня, оценивая не вдовью бледность, а твёрдость, с какой я держалась. Руки с узловатыми пальцами были спокойны, но в этой спокойности чувствовалась огромная, сдержанная сила. Надеюсь, этот человек не предаст. Нужно было доказать, что дело Петра Алексеевича в безопасности именно со мной. На столе лежала аккуратная стопка бумаг.

– Простите за ожидание, Степан Кузьмич, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и сухо, без подобострастных ноток. – Утренние дела задержали.

Он молча склонил голову. Густые брови чуть дрогнули. В его глазах читалось: «Ждал. Что ж. Моё дело служить». От его смиренной готовности на душе стало как-то не по себе.

В этот момент дверь приоткрылась, и в кабинет бесшумно вошла Дуняша с подносом. Самовар блестел, как маленькое солнце, стеклянная розетка с малиновым вареньем переливалась рубиновым огнём.

– Спасибо, Дуняша. Поставь здесь, – кивнула я на середину стола, ловя момент, чтобы перевести дух и сменить пластинку. – Угощайтесь чаем, Степан Кузьмич, только что закипел.

Он посмотрел на самовар, потом на меня. Его взгляд был быстрым и оценивающим.

– Благодарствую, сударыня, но не стоит хлопот. Я на зорьке позавтракал, – ответил Степан тем ровным, глуховатым голосом, что не оставлял места для дальнейших церемоний.

– Как знаете, – отозвалась я, позволяя себе едва заметно выдохнуть. Сейчас главное было – не суетиться. Я двинулась к креслу за широким письменным столом – креслу Петра Алексеевича. Я положила руки на столешницу, ладонями вниз, чувствуя под пальцами прохладу лакированного дерева.

– Тогда, пожалуй, приступим.

Он сел напротив, на жесткий стул для посетителей, не спуская с меня пронзительного взгляда.

– Настасья Семёновна, – голос Степана был негромкий, но заполняющий всё пространство. – Рад видеть вас на ногах. Но дела, что оставил после себя Пётр Алексеевич… они требуют не просто присутствия. Они требуют железа в жилах и льда в голове. Женской доли тут не прописано.

Он сделал паузу, дав этим словам осесть, впитаться, как воде в сухую землю. Воздух стал пахнуть угрозой простой и ясной: оступишься – раздавят.

– Для вашего же спокойствия, – продолжал он, и в этой фразе прозвучала не жалость, а суровая логика старого волка, знающего, где слабые места в стаде, – и чтобы дело не рассыпалось в труху… есть человек. Фрол Селивёрстович. Из Нижнего. Управляющий с кулаками и счётом. Пётр Алексеевич о нём высоко мыслил. Мы с ним всё сбережём. Вам останется лишь доход получать, не марая рук. Как скажете?

Степан замолчал. Ждал. Он предлагал мне капитуляцию, обёрнутую в заботу, и был на сто процентов уверен в её разумности.

Я позволила уголку губ дрогнуть. Не в улыбку. В лёгкую, почти невидимую усмешку человека, который слышит старую, давно знакомую песню.

– Благодарю за совет, Степан Кузьмич, – мой голос прозвучал тихо, но без тени той хрупкости, что была ещё вчера. Каждое слово я вывела чётко, как строчку в контракте. – Вы очень предусмотрительны. Но видите ли, Пётр Алексеевич за ужином имел привычку делиться… деталями. Цифрами и технологиями. Он полагал, что хозяйке знать это полезно. Я слушала. Возможно, я усвоила больше, чем можно предположить, глядя на моё платье.