Хозяйка чужого наследства

Глава 6

– Кожевенное производство. Не мануфактура казённая, но дело поставленное, ладное. Двадцать три души – полный цикл. Мастер Гаврила Осипыч. Человек старой закалки, за десятерых стоит. Процесс долгий. Сначала зольня. Шкуры вымачиваются, потом в чаны. Золят собачьим да куриным помётом, чтоб шерсть сошла да мездра разрыхлилась. Держат, пока не перебродит, дней пять-семь. Пахнет, конечно, будь здоров…

Собачий помёт. Ферментативное золение. Примитивно, нестабильно, вонище. Мысль пронеслась автоматически. Но на этот раз я позволила удивлению прорваться наружу.

– Степан Кузьмич, простите, но… разве не логичнее использовать просто щёлочь? Известь, например? Должно быстрее и… чище.

Он замер. Его пальцы, лежавшие на бумаге, дрогнули.

– Щёлочь?.. – переспросил он, и в голосе прозвучало неподдельное изумление. – Сударыня, вы… откуда вам это известно? Неужто и про такое Пётр Алексеевич за ужином повествовал?

В его вопросе сквозило первое, крошечное признание.

– Мельком, – легко солгала я. – Говорил, что на заводах в Голландии пробуют. Но что-то не прижилось.

– Так точно! – Степан оживился, его суровая маска спала, обнажив увлечённость знатока. – Известь – она злющая. Пальцем не проверишь – сожжёт. И шкуру сожжёт, если глаз да мера не те. Помёт – он… он живёт сам, играет потихоньку. Его чувствовать надо, а не мерять. Опытному зольщику одного нюханья да цвета достаточно. А известь… с ней как с необъезженным жеребцом: чуть зазевался – и ты без ноги, а дело в отхожем месте.

Его сравнение было гениально точным. Он говорил о контроле через интуицию, против контроля через знание и риск.

Контроль. «Чуть зазевался» – это про pH и температуру. Нужны простые метки. Полоски из капусты… яйцо на плаву… План начал обретать черты.

– Дальше – дубильня, – продолжал он, уже следя за моей реакцией. – Шкуры томятся в щёлоке из дубовой коры. Месяц, иногда два. Потом – юфть готова. Для армии, для сбруи. Но сырьё… Часть закупаем в Твери. А костяк ждём с Урала. Последний караван по воде. С ним всё: и шкура под юфть, и пушнина.

– С Урала? Сырьё в пути месяцы. Как оно не гниёт? – в голосе моём прозвучал холодный, инженерный интерес.

– Верно мыслите, сударыня. Тут расчёт на соль, да на сушь, да на скорость. Шкуру под кожу Горыныч в пути не обрабатывает. Сняли со зверя – и сразу в густой рассол, либо в сухую соль бьют, тюкуют. Соль дух гнили вышибает. Главное, из тюка вовремя её вынуть да отмочить, а то пересохнет и будет не кожа, а дерево трещиноватое.

Он помолчал, давая мне представить этот гигантский, пропахший солью караван.

– А меха… – он откашлялся. – С мехами тоньше. Белку, лису те тоже в соли, но не так круто. А вот соболя, куницу, чернобурку… Горыныч на своём промысле квасцует.

– Квасцует? – переспросила я, и где-то в глубине сознания ожило слово: алюмокалиевые квасцы.

– Так точно. Раствором шкурку протравит, квасцует, сударыня. А потом в лосиный жмых её, сердешную. Это чтоб мякла она, как бархат, а не деревянная доска была. И чтоб моль, окаянная, не тронула – жир, она этот боится пуще ладана. Пролежит шкурка в таком пару недельку и выйдет на свет вся гибкая, душистая, хоть сейчас в боярскую шубу пущай. Везут их уже не в соли, а в стружках, бережно. Но это – полудело. Блеск, лоск – это уже наши скорняки доделают. Горыныч человек с головой и руками. Не просто добытчик.

– Горыныч? – переспросила я. – Это отчество? Странно звучит…

Степан хмыкнул, коротко и сухо.

– Прозвище, сударыня. Характер у того… лют. Злющий, как трёхглавый змей из сказки, потому и Горыныч. Работал он только с Петром Алексеевичем. И то лишь потому, что доводился тому троюродным братом по отцовской линии. Родня. Доверял только ему. Теперь… – он развёл руками. – Теперь он караван повезёт. Последний в этом году. Пока река не встала. Если не придёт… если откажется груз сдать…

Он не договорил, но картина была ясна: пустые склады, остановленные чаны, разорение.

– Он отказался везти?

– Пока молчит. Но гонца с вестью о… о вашем вступлении в права, принял, скривился и сказал: «Поглядим». А с такими, как Иван, «поглядим» – часто значит «нет».

– Если не придёт, надо искать замену. И быстро, – добавила я, уже видя цепочку проблем. – Но кого? Есть другие поставщики?

Степан нахмурился, словно от зубной боли.

– Есть. Но не шибко надёжные, мелкие. А есть один… крупный. Да только связываться с ним – последнее дело. Никита Игнатьевич Мещёрский.

Имя прозвучало в кабинете, как щелчок взводимого курка.

– Мещёрский? – переспросила я, заставляя лицо оставаться бесстрастным, хотя внутри всё насторожилось.

– Он самый. Хваткий мужик, да. Дела у него по всему уезду, и на Урале люди есть. На наше кожевенное дело он ещё при покойном барине смотрел, кругами ходил, цены сбить норовил. Грубый, хитрый и нахрапом берёт. – Степан посмотрел на меня прямо, и в его взгляде впервые за весь разговор промелькнуло нечто вроде предостерегающей жалости. – Вас, сударыня, он продавит, как косточку из вишни, не успеете и пикнуть. Не связывайтесь. Он люто недолюбливал Петра Алексеевича, а за что – никто не знает. То ли дело перехватить хотел, то ли ещё что… Но враг он нам лютый, это точно.