Хозяйка чужого наследства

Глава 7

Я, взяв бумаги в руки, список с именами тех, кто служит в этом доме, "подхватив под рученьки" Агафью, ринулась осматривать владенья.

— Да куда тебя, заполошная, понесло, — позади меня семенила няня, гремя тяжёлой связкой ключей. — В себя не успела прийти, нужно отдыхать, а не комнаты осматривать.

Я не отвечала, наслаждаясь лёгкостью в теле и ясностью в голове. А ещё — радостью от простой возможности делать заметки. В этом мире, к моему счастью, уже существовали грифельные карандаши. Я нашла их в кабинете Петра Алексеевича, в лакированной шкатулке с бархатным ложем. Два были красивыми, тёмное дерево с тонкой серебряной гравировкой. Третий — простой, шершавый, но оставлял на бумаге сочный, уверенный след. Я взяла самый изящный.

— Нянюшка, со мной всё хорошо, — мягко, но твёрдо одёрнула я её, останавливаясь у первой же двери в длинном коридоре. — Хватит меня трясти, как переспелую грушу. Нам с тобой нужно учесть каждую малость и быть во всеоружии к приезду Марфы Архиповны. Открывай-ка комнаты, ревизию проводить будем.

У первой же двери с губ чуть не сорвался вопрос «Это чья?», но я поймала слово, лишь взглядом показав Агафье «Открывай».

— Моя комнатка, — смущаясь, прошептала женщина.

— Симпатично, — осмотревшись, кивнула. — Не холодно, всё ли имеется?

— Настасьюшка, всё у меня есть, — Агафья поморщилась, я на миг подумала, что обидела её вопросом, а нет — на её глаза навернулись слёзы. — Ты у меня заботливая, я никогда не нуждалась.

— Не плачь, — растерянно погладила няню по плечу, не находя верных слов утешения. — Не надо.

Комната Петра Алексеевича, в которую мы вошли следом, была иной — просторной, мужской, безмолвной. Большая кровать под балдахином, десяток пухлых подушек в шёлковых наволочках, тяжёлое стёганое покрывало. На полу лежала медвежья шкура. Массивный письменный стол у окна, кресло с высокой спинкой, тяжёлые портьеры, доходившие до самого пола. Здесь время будто остановилось, затаив дыхание.

Мы обошли весь второй этаж, и я приказала закрыть все парадные комнаты на ключ.

— А там что? — остановилась я у крутой, почти вертикальной лестницы, уводящей в полутьму под самой кровлей.

— Чердак, — просто сказала Агафья. — Там в девичьей девушки живут.

— На чердаке? — я не смогла скрыть удивления. Агафья лишь кивнула, и в её взгляде читалось привычное, вековое «так уж заведено».

— Забыла, — поспешно спохватилась я, прикладывая ладонь ко лбу в знакомом уже жесте. — Голова… всё вылетает. Но почему именно там?

— Так принято, Настасья Семёновна. Девушки на выданье, живут отдельно, подальше от мужской половины.

— Но чердак… Разве он отапливается? Или там комната сделана?

— Как же не огородить, барыня? Чердак-то огромный, а вокруг печной трубы перегородку поставили. Там и живут.

— Так, — решительно сказала я. — Поднимаемся. Мне необходимо взглянуть.

— Да куда же по этой крутой лестнице! — проворчала Агафья, но, тяжело дыша, послушно пошла за мной.

Я в который раз порадовалась молодому телу, будь мне восемьдесят — по лестнице так резво не поднялась бы, да и вообще не пошла бы. А тут — всё же молодая энергия в теле.

Чердак на самом деле был большим и по-осеннему холодным.

— Вот, вокруг одной из труб и огорожено, — Агафья толкнула узкую, низкую дверцу. — Приклонитесь, госпожа, головой не ударьтесь.

Мы вошли, согнувшись. Помещение было крошечным, словно скворечник, прилепившийся к горячему боку печной трубы. Две узкие лежанки, сбитые из грубых досок, покрытые тонкими сенниками и поношенными одеялами. Воздух был ледяным, сырым и пах старым деревом.

— Бр-р, — невольно вырвалось у меня. Я прикоснулась к кирпичной кладке трубы — она была тёплой. — Как тут спать-то? А зимой? Зимой-то они как?

— Старыми тряпками щели затыкают, спят, не раздеваясь, и жмутся поближе к теплу, — безрадостно констатировала Агафья. В её голосе не было сочувствия, лишь констатация векового уклада.

— Жесть, — выдохнула я, современное словечко сорвалось само собой. — Непорядок. А остальные? Остальные слуги где живут? У многих семьи, должны же быть свои дома?

Мы минуту не моргая смотрели друг на друга, на лицо Агафьи медленно, как туча, наползало недоумение, а затем — подозрительная хмурость. Я понимала, что на самом деле могу потерять доверие Агафьи своими глупыми вопросами. Да, виновата, я человек другой эпохи, прожила жизнь, а прокалываюсь чуть не на каждом шагу.

— Настасья, что с тобой? — няня вплотную подошла ко мне и взяла за руку. — Доченька, милая, расскажи няне, я тебя не узнаю, ты изменилась, вопросы задаёшь странные, многого не помнишь. Речь поменялась, слова незнакомые…

Сердце ёкнуло, не зная, то ли забиться в истерике, то ли замереть в шоке.

И тогда я сделала единственно возможное. Губы задрожали, а на глаза — к собственному удивлению — легко навернулись настоящие, жгучие слёзы.

— Агафья, нянюшка, прости меня, после болезни почти ничего не помню. Тебя помню… мужа помню… Отрывки, обрывки… Думаешь, почему я всё время спрашиваю, что да как? — голос срывался на шёпот. — Молю, никому не говори. Если Марфа Архиповна узнает, что моя память повреждена, худому быть. Зато я все наставления мужа помню, как управлять делами, он меня потихоньку вечерами, когда мы одни оставались, учил. Вот и Степан Кузьмич может подтвердить мои слова, — тараторила я, глотая слёзы. — Я все советы мужа помню… только не сдавай меня, нянюшка. Не сдавай.