Хозяйка чужого наследства

Глава 8

Послеполуденное солнце, осеннее и жидкое, пробивалось сквозь гладкие, удивительно прозрачные для уезда стёкла кабинета Петра Алексеевича. Степан Кузьмич ранее, не без гордости, заметил, что это — «петроградская выдувка», специально выписанная барином. Пусть неидеальная, с едва уловимой волнистостью, искажавшей пейзаж за окном, будто смотрящий сквозь тонкий слой текучей воды, но для наших мест — верх совершенства. Свет ложился на лакированный стол не чёткими лучами, а размытыми, мягкими пятнами. Пылинки лениво танцевали в этих золотистых потоках.

Время от времени над головой раздавалось постукивание, это мужчины вытаскивали из кладовой тяжёлые сундуки.

— Агафья, мне бы маску сшить, — перевела взгляд на няню, что принесла мне чай.

— Маску, голубка? — переспросила она, и в её голосе зазвучала растерянность. — Да на что ж тебе в такую пору? Чай не святки, не ряженье…

— Для защиты, — пояснила я, поворачиваясь к ней в кресле. Луч солнца теперь бил мне прямо в лицо, и я прищурилась. — Завтра на рассвете едем со Степаном Кузьмичом на завод. Хочу своими глазами и носом понять, с чем имеем дело.

Послеобеденное умиротворение испарилось, сменившись напряжённым ожиданием. По лицу Агафьи поползла тень недовольства. Её мир, где барыне полагалось дремать или тихо рукодельничать, дал трещину.

— Завтра? На рассвете? — проговорила она медленно, отчеканивая слова. Складки у её рта заострились. — И это только теперь, в этакую послеобеденную пору, сказать изволили? Во сколько ж отъезжать-то? Чтоб я знала, когда тебя будить да утренние сборы править.

— Степан будет у крыльца к шести утра, — ответила я, чувствуя, как в тёплом, сонном воздухе кабинета запахло предстоящим спором. — А зачем тебе сборы, няня? Неужели и тебе любопытно на чаны с овчинами посмотреть?

— Настасья Семёновна! — вырвалось у Агафьи, и она выпрямилась во весь свой невысокий рост, отбросив тряпицу, которой хотела вытереть пыль с полок. В её позе была вся непоколебимая сила домостроя, потревоженная моими словами. — Да будь ты в памяти, сама бы первая меня за такие речи отчитала! Барыня одна в экипаже с мужчиной, коли он ей не родня по крови — это срам, который по всему посаду полыхнёт! И дело не в одном сраме. Опасно это! Вон Петр-то Алексеевич, царство ему небесное, пару горских молодцов в охране держал — бородатые, суровые, взгляд как у орла. Так, те, бывало, одним взглядом с ног валили, а уж с оружием управлялись — загляденье. А Степан Кузьмич, садовая его голова, после кончины барина всех, как дурак, распустил — бережливый очень стал, на копейку скупится, а на безопасность наплевать! Нет, уж уволь, я поеду.

Она отдышалась, сглатывая комок возмущения, и взгляд её, утратив пыл, стал практичным, хозяйским.

— А насчёт маски-то… И шить-то ничего не надо. Были у Петра Алексеевича такие, — Агафья махнула рукой по направлению к высокому книжному шкафу, где в верхнем ярусе, в полутени, терялись толстые фолианты в коже. — Подарок один заморский, от купцов ганзейских. С людьми ихними Петр Алексеевич по пушнине дела вёл. Барин примерил, покривился. Мол, забава всё это, игрушки затейные… — Она подвинула тяжёлое резное кресло, вскарабкалась на него с проворством, удивительным для её лет, и сняла с верхней полки продолговатую шкатулку из тёмного, почти чёрного дерева, без единой резной завитушки. — Вот они. Так тут и пролежали без дела. Целых две штуки.

Я приподняла крышку и дыхание перехватило.

На потёртом тёмно-синем бархате лежало серебряное украшение, отполированное до хирургического, ледяного блеска. Не карнавальный лепесток, а строгий, анатомически точный слепок нижней части лица, от скул до подбородка. Края обрамляла лаконичная ажурная кайма, напоминающая чертёж какого-то сложного механизма. И по всей поверхности в идеальном геометрическом порядке сверкали крошечные, безупречно ровные отверстия — одни круглые, как булавочные уколы, другие — в форме миниатюрных звёзд.

Я взяла одну. Она была на удивление лёгкой и… составной. Это чувствовалось сразу.

Внутри изящество сменялось суровой, продуманной функциональностью. К изнанке ажурной пластины по всему её контуру была припаяна тончайшая, но жёсткая рамка из тёмной, почти чёрной воронёной стали, образуя плоский, герметичный кармашек. В эту стальную оправу, точно клинок в ножны, был вставлен съёмный блок — плотный, аккуратный прямоугольник. Сбоку поблёскивал крошечный, хитроумный замок-защёлка. А к самому блоку, той стороной, что должна прилегать к коже, крепилась мягчайшая, дышащая прокладка из тончайшей замши.

И тогда я заметила на дне шкатулки, под бархатным ложем в потайном отсеке, лежали ещё несколько таких же войлочных прямоугольников, упакованных в промасленный пергамент. Запасные фильтры. Значит, это был не сувенир, а полноценный комплект, рассчитанный на долгое, системное использование.

Я нажала ногтем на миниатюрный рычажок. Тихий, точный щёлк. Фильтрующий блок без усилия выдвинулся на ладонь. За частой, как сито, латунной сеточкой виднелся серый, плотный материал, от которого тянуло горьковатым запахом полыни и какой-то незнакомой смолы. Ни пыли, ни сыпучего угля. Всё было герметично, безопасно, продумано до мелочей.

Я принюхалась к другим фильтрам: один отдавал пряной сладостью гвоздики и корицы, другой пах скипидаром и хвоей, а третий, самый тёмный и плотный, тяжело благоухал камфорой и аптечной серой.

Это было не украшение, это было средство индивидуальной защиты. Законченное, модульное, созданное для борьбы с отравленным воздухом. Пётр Алексеевич назвал это игрушкой и спрятал. Он видел щегольство. Я же видела в холодном блеске серебра защиту.