Хозяйка чужого наследства

Глава 9

— Пригласить всех? — Агафья посмотрела на меня так, словно я попросила её выйти на улицу без платка в крещенский мороз. — Но зачем, барыня?

— Нянюшка, — сказала я вполголоса, — ты же помнишь, что у меня с памятью после болезни? Мне нужно заново со всеми познакомиться, увидеть их лица. И заодно показать людям, кто теперь хозяйка в этом доме. Собери всех. — Я снова взяла список и провела пальцем по строчкам. — Надеюсь, больше никто не живёт в таком холоде?

Агафья помолчала секунду.

— Сторожа, — сказала она, чуть понизив голос. — В будке у ворот. Топят, конечно, но будка есть будка. Осень нынче сырая, стены не держат…

— Понятно, — я сделала карандашом пометку в списке. — Это нужно исправить.

— Зови всех. Через час, в столовой.

Няня ушла с таким видом, будто ее отправили на войну. Я осталась у окна одна со списком и с мыслью, которая не давала мне покоя. Имена. У меня были только имена. Четкие строчки на бумаге — Игнат, Фекла, Терентий, Савелий — живые люди, которых я должна была знать в лицо, чьи голоса должны были быть мне знакомы. А я смотрела на этот список и видела только буквы. Чужие, холодные, ничего не значащие.

За окном моросил мелкий осенний дождь. Ворона уселась на голую ветку березы, отряхнулась и каркнула так сердито, будто тоже требовала представиться.

Именно тогда мне пришла в голову мысль, простая до неприличия и хитрая до восторга.

Я поймала Агафью уже на лестнице, она спускалась вниз, перебирая в уме, кого звать первым, а кто и так прибежит на шум. Я придержала её за рукав.

— Нянюшка.

Она обернулась.

— Как все начнут заходить в столовую, встань у меня за левым плечом и шепчи, но тихо, чтобы только я слышала. Кто вошел, чем занят, больше ничего.

Агафья посмотрела на меня с таким выражением, будто я придумала какую-то детскую игру. Потом медленно кивнула — с видом соучастницы, которую только что посвятили в государственную тайну.

Столовая встретила меня тихим цоканьем напольных часов. Маятник мерно раскачивался за стеклом, отсчитывая секунды. Я велела поставить стул в центре столовой. Не у стены, не в углу — именно посередине, на открытом месте, откуда видно всех, кто переступает порог. Опустившись на стул, выпрямилась, сложила руки на коленях.

— Зови.

Агафья шагнула к двери, приоткрыла её и кивнула кому-то в коридоре. Я услышала шарканье ног, приглушённый кашель, чей-то шёпот. Дверь распахнулась шире.

Люди, служившие в доме, входили по одному.

Первой вошла Марья, и сразу стало ясно, что эта женщина не умеет входить несмело. Она появилась в дверях так, будто вышла принимать доклад, а не явилась по зову барыни: широкая в плечах, в белоснежном фартуке поверх тёмного платья, с круглым лицом и взглядом, который не столько смотрел, сколько оценивал. Остановилась ровно там, где сочла нужным — чуть в стороне от центра, но так, чтобы её было видно всем.

— Марья, — выдохнула мне в ухо, едва шевеля губами, ставшая позади, Агафья. Тёплое дыхание коснулось виска. — Повариха. Муж на заводе работает, в дубильном цехе. Характер — кремень. Готовит так, что пальчики оближешь, но на кухню к ней лучше не соваться — сковородкой огреет.

— То, что она вкусно готовит, я и так знаю, — не поворачиваясь, прошептала в ответ Агафье.

Я встретилась взглядом с Марьей. Она ответила коротким кивком, не поклоном, а именно кивком — чётким, решительным, как печать на документе. В этом кивке было всё: и уважение к хозяйке, и знание себе цены, и тихое предупреждение: «Я своё дело знаю, барыня».

Я чуть наклонила голову в ответ.

За ней впорхнула Маланья и тут же споткнулась о собственный подол. Охнула, прижала руки к щекам, замерла на мгновение, как птица, которая не знает, куда лететь дальше. Светлые пряди торчали из-под платка сразу в трёх местах, а румянец был таким ярким, словно она только что выбежала из жарко натопленной бани.

— Маланья, — шепнула Агафья, и в её голосе прозвучала нежность, смешанная с лёгкой укоризной. — Горничная, тридцати лет. Бойкая, языкастая, всё про всех знает. Вдова. Сын в деревне, у родственников.

Я смотрела на Маланью спокойно, без тени эмоций на лице. Под этим взглядом она съёжилась и покраснела ещё сильнее. Платок на ней съехал набок, но она не замечала, только перебирала пальцами край фартука и смотрела на меня так, будто я вот-вот объявлю ей приговор.

Следом вошла Дуняша — тихо, почти неслышно, как кошка, которая умеет быть невидимой. Встала чуть в стороне, сложила руки перед собой. Серые глаза, внимательные и без страха, скользнули по моему лицу, задержались на мгновение и опустились. Не в покорности, а в уважении.

— Дуняша, — едва слышно произнесла Агафья. — Старшая горничная. Двадцать шесть. Надёжная, как скала. Ещё у твоего батюшки служила.

Я слегка наклонила голову. Дуняша сделала то же самое, едва заметно, но достаточно.

В дверях появилась совсем юная девушка — почти девочка — с тёмной прядью, упрямо выбивавшейся из-под платка. Она вошла с явным намерением держаться степенно и с достоинством. Намерение продержалось ровно два шага. Потом она встретилась со мной взглядом и замерла на месте, как кролик перед удавом — огромным, непонятным и, кажется, опасным.