Хозяйка чужого наследства

Глава 10

Рассвет выполз из-за леса бледный, больной, словно сам сомневался, стоит ли начинать этот день. Небо было цвета грязной тряпки, отжатой после стирки. В воздухе пахло сыростью, прелой листвой и чем-то кислым — то ли собирался дождь, то ли просто осень показывала характер.

Я стояла у крыльца в теплой душегрейке, поверх которой Агафья умудрилась натянуть на меня еще и короткую бобровую шубку — «чтобы не продуло возле речки».

Степан Кузьмич ждал у крыльца. Рядом стояла карета — не парадная, лакированная, какую я видела у Марфы Архиповны, а дорожная, основательная, на высоких рессорах. Тёмно-коричневая, потёртая по углам, но крепкая. Такая, что и по осенней грязи проедет, и тряску смягчит. Игнат уже сидел на козлах. Увидев меня, молча кивнул.

— Готовы, барыня? — спросил Степан Кузьмич.

Я кивнула, поправляя платок. Агафья что-то бормотала себе под нос — то ли молитву, то ли причитала.

Ехали около часа. Сначала по городу, мимо деревянных домов, мимо лавок, мимо красивой церкви. Город кончился, начались поля — пустые, осенние, с чёрной вспаханной землёй и остатками стерни. Дорога становилась всё хуже. Карета подпрыгивала на ухабах, скрипела, раскачивалась из стороны в сторону. Агафья крепко вцепилась в поручень, бормоча молитву.

И тут я почувствовала запах.

Сначала как легкий намек, потом все настойчивее и, наконец, ударил он в нос с такой силой, что я невольно зажмурилась. Это было... невыносимо. Не просто едкий аммиак, к которому я мысленно готовилась. Это была вонь органического разложения, густая, липкая, обволакивающая. Сладковатая гниль, смешанная с удушливым запахом птичника и собачьих экскрементов. Все это бродило, прело, источая миазмы, от которых сжималось горло и наворачивались слезы.

Агафья поморщилась и прижала к лицу платок, но тут же отдёрнула его с гримасой отвращения, ткань мгновенно пропиталась запахом.

— Какая вонь, — простонала она. — Как же тут люди живут? Барыня, может, вернёмся?

— Едем дальше, — сказала я, доставая из свёртка маску.

Она была холодная. Я надела её, затянула ремешки на затылке. Мир сузился до двух круглых отверстий. Дышать стало труднее — воздух проходил через фильтр, сопротивляясь, но зато запах ослабел. Не исчез — нет, всё равно пробивался, просачивался, но стал терпимым.

Карета остановилась.

Степан Кузьмич открыл дверцу, помог мне выбраться. Агафья вывалилась следом, держась за живот.

— Я тут посижу, — прохрипела она. — Не пойду. Убейте — не пойду.

— Сиди, — разрешила я, оглядываясь.

Вода в речке была мутная, рыжевато-бурая, с радужными жирными разводами на поверхности и белой пеной у берега. От нее тоже несло — тяжело, затхло.

На берегу, у кучи каких-то тряпок, копошилась грязная, облезлая собака. Рядом валялись рогожные мешки, из прорех которых сочилось что-то тёмное.

Завод был больше, чем я представляла. Не один сарай, а целый комплекс построек — длинных, приземистых, сколоченных из почерневшего дерева. Крыши крыты дранкой, местами провалившейся. Между постройками дорожки, утоптанные до состояния камня, покрытые лужами мутной, рыжевато-бурой жидкости. Вдоль одной из стен тянулись штабеля дров. Посередине двора — огромный чан, из которого валил пар.

Дальний конец двора занимала отдельная постройка с наглухо закрытыми ставнями, из-под них просачивался слабый запах дыма. Сушильня, отметила я автоматически. В октябре на улице шкуры не посушишь — заморозит, порвёт волокно изнутри. Если топят, то дрова отдельная статья расходов, и немаленькая.

Из ближайшего сарая вышел мужчина. Широкоплечий, грузный, в засаленном кожаном фартуке, потемневшем от воды и жира. Лицо обветренное, красное, как будто его долго держали над паром, с сеткой мелких морщин вокруг глаз. Руки по локоть в какой-то темно-бурой жиже, с которой капало на утоптанную землю.

Он увидел нас, замер, вытер руки о фартук (чем только усугубил ситуацию) и двинулся навстречу.

— Степан Кузьмич? — голос у него был хриплый, словно прокуренный, хотя табаком тут и не пахло. — А это кто с вами?

— Барыня, — коротко ответил Степан. — Настасья Семёновна, вдова Петра Алексеевича и полноправная хозяйка завода.

— Гаврила Осипыч, — представился он, не протягивая руки, и правильно, я бы не стала пожимать такую руку даже в перчатке. — Местный мастер.

Мужчина прищурился, разглядывая маску на моем лице. Его взгляд скользнул по серебру, задержался на ажурных отверстиях, а затем поднялся к моим глазам. В его взгляде читалось откровенное недоумение.

— Барыня? — переспросил он наконец. — На завод?

— Да, — я шагнула вперёд, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Хочу увидеть, как идёт работа.

Он продолжал смотреть на маску. Потом перевёл взгляд на Степана, потом снова на меня.

— Да здесь... — он развёл руками, — да тут женщине... Вонь, грязь...

— Вижу, — я остановилась в шаге от него. — Именно поэтому и маска на лице. Покажете производственный процесс?

Он колебался. В его глазах боролись недоверие, смущение и что-то ещё — может, уважение, а может, просто любопытство.