Хозяйка чужого наследства

Глава 11

Утро выдалось хмурым, с низким серым небом и мелкой моросью — и не дождь, и не туман, а просто сырость, проникающая под одежду быстрее, чем успеваешь накинуть что-нибудь потеплее. В кабинете Петра Алексеевича топили печь, но сырость все равно пробиралась сквозь стекла, стены и кожу. Я сидела за столом и перебирала бумаги. Степан Кузьмич ещё утром уехал на завод, договариваться с Гаврилой о новой партии дубовых досок на зиму. Я осталась одна, если не считать Агафьи, которая с ворчанием часто заглядывала в кабинет.

— Цифры, цифры..., — прошептала я, потирая переносицу.

Стук в дверь был таким робким, что я сначала подумала — показалось.

— Войдите.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Федьки. Мальчишка был красный, взъерошенный и дышал так, будто бежал от самой калитки.

— Барыня... там это... письмо, с нарочным, издалека, видать, — лошадь совсем заезженная...

Он протянул сверток — грязный, помятый, в пятнах, похожих на следы дождя и чего-то еще. Сургучная печать была цела, но сквозь грязь ничего не было видно.

— Откуда?

— Не сказали. Мужик бородатый, злющий. Велел передать лично в руки хозяйке или Степану Кузьмичу. Ждёт ответ, сторож его пока в людскую не пускает отдохнуть да поесть с дороги.

Я взяла письмо, повертела в руках. Сердце почему-то екнуло. Сломала печать, развернула плотный шершавый лист.

Почерк был резкий, размашистый, с нажимом, продавившим бумагу в нескольких местах.

«Степану Кузьмичу, управляющему домом Ершовых.

Получил известие о кончине Петра Алексеевича, царствие ему небесное. Скорблю. Но дело есть дело».

До меня слухи дошли, что наследство может отойти его вдове, Настасье. Слышал я про неё — баба молодая, глупая, ни кожи, ни меха не смыслит. С такой я дела иметь не стану. Не для того я по Уралу мыкался, чтобы баба моё добро промотала. Если она наследница — не видать вам моего каравана.

А вот если наследство достанется кому-то другому — например, родственникам, — тогда другой разговор.

Посему предлагаю тебе, Степан Кузьмич, как вскроют завещание, сразу же написать мне, кто стал хозяином. И если хозяин окажется дельным человеком, я приду. А если баба — сам понимаешь.

С почтением или без, как сам понимаешь.

Ярослав Григорьевич Ершов, троюродный брат покойного».

Я перечитала письмо дважды. Потом еще раз.

«Слухи дошли», — зацепилось за слова. Значит, написал до того, как вскрыли завещание, получается, еще не знает наверняка. Пока рассуждает о вероятности, но уже выдвинул условие. Заранее, на всякий случай, просто потому, что баба.

— Ах ты... — выдохнула я сквозь зубы.

Федька, все еще стоявший у двери, втянул голову в плечи и попятился.

— Иди, Федя, скажи сторожу, чтобы пустил гонца, пусть накормят и его, и лошадь, и место дадут отдохнуть, — неожиданно для себя спокойно сказала я. — Как вернется Степан Кузьмич, сразу ко мне. Немедленно.

Мальчишка пулей вылетел из кабинета.

Я встала и подошла к окну. Морось стекала по стеклу кривыми дорожками. На голой березе за окном сидела ворона — нахохлившаяся, мокрая — и смотрела прямо на меня черным глазом-бусиной.

— И ты туда же? — спросила я ворону.

Ворона каркнула и улетела.

— Правильно, — сказала я. — А я не улечу.

Вернувшись к столу, взяла лист чистой бумаги, обмакнула перо. Рука слегка дрожала, то ли от гнева, то ли от слабости, которая все еще не прошла до конца. Подождала, пока дрожь утихнет.

Писать было тяжело. Я зачеркивала, переписывала, снова рвала. Нужно было подобрать слова — твёрдые, но не грубые. Резкие, но без излишней злости, которая только выдаст, что задело. Когда черновиков набралось на растопку для печи, наконец родился окончательный вариант.

«Милостивый государь Ярослав Григорьевич!

Письмо ваше, переданное через Степана Кузьмича, получила и с прискорбием прочла. Горько мне, вдове, слышать, что родственник покойного мужа моего, с которым он много лет вел общее дело, заранее отказывается от своих обязательств, ссылаясь на то, что хозяйкой стала я, женщина.

Уведомляю вас, что завещание уже вскрыто и подписано. Наследница — я. А посему ваши рассуждения о том, каким мог бы быть другой хозяин, полагаю излишними.

Однако, сударь, позвольте вам напомнить, что договоры, заключенные вами с Петром Алексеевичем, — это договоры с Ершовыми, а не с ним лично. По закону и по совести все обязательства переходят к наследникам, коими я и являюсь. И как вы были обязаны поставлять пушнину и кожевенное сырье при жизни Петра Алексеевича, так обязаны делать и сейчас, пока договор не будет расторгнут по взаимному согласию сторон или не будет выполнен в полном объеме.

К тому же вы нам не чужой человек, своя кровь, троюродный брат покойного. И мне, вдове, оставшейся без мужа, странно и обидно слышать от родственника такие речи, будто я вам не ровня и наши общие дела вас не касаются.