Хозяйка чужого наследства

Глава 12

Степан Кузьмич вернулся раньше, чем я ожидала. Видно, Федька перехватил его у ворот. Он вошел, взял протянутое письмо от Горыныча, надел очки в железной оправе — управляющий доставал их только для самых важных бумаг — и принялся читать. Чем дальше, тем мрачнее становилось его лицо. На последних строках он тяжело вздохнул.

— Вот оно как... Я-то надеялся, что по-родственному... Нет, видно, не судьба.

— Я ответ написала, прочтите. Скажите, сойдет ли.

Он взял второе письмо, прочитал, и брови его поползли вверх.

— Барыня... — сказал он после долгой паузы. — Вы сами это написали?

— Сама.

— Откуда ж вы так складно рассуждаете о договорах и наследстве? Я думал, вы слушали только при муже, но чтобы так...

Я посмотрела на него — спокойно, без раздражения.

— Степан Кузьмич, вы забываете, какого я сословия. Отец с детства воспитывал меня строго, как и брата. Письму, счету, ведению дел, и даже немного знанию законов, всему учил одинаково. Говорил: раз мы бедны, то хочу, чтобы вы оба были готовы ко всему. Вот и пригодилось.

Управляющий смотрел на меня, но с таким выражением, какое бывает у человека, когда он молча пересматривает свои прежние суждения.

— Хорошее письмо, — сказал наконец Степан Кузьмич. — Твёрдое. Вот только насчёт других поставщиков — по коже можно найти, есть мелкие, переплатим, но заказы не сорвём. А по меху, кроме Горыныча, никто не потянет. У него свои артели, связи налажены. Соликамские купцы сами зверя не бьют — перекупают у артельщиков и везут дальше. Товар у них есть, да только какой и откуда — поди разбери. Горыныч такой один. — Он помолчал, потом тяжело добавил:

— Да и без него беда пришла, откуда не ждали. Пётр Алексеевич ещё осенью договорился с промысловиками из Пустозёрска, там артели хорошие, пушнину добывают исправно. В феврале вышли по зимнику, по льду Печоры на санях. Расчёт был верный — дойти по льду до Усть-Выми, там продать сани, нанять телеги и к маю быть здесь. Так делали каждый год. Донесения приходили исправно — сначала с Печоры, потом из Усть-Выми. А потом — тишина. В мае они должны были быть здесь. Никого нет.

— Неужели напали разбойники? — вырвалось у меня.

— Да кто ж его знает, — вздохнул Степан Кузьмич. — Может, и они. А может, весна в этот раз рано пришла, лёд под санями раньше времени проломился, и они ушли под воду. Или паводок такой случился, что не выплыли. Или какая болезнь их сгубила в пути — на тех дорогах всякое бывает. Там был один человек, Никифор Усов, он всю артель в руках держал, с ним Пётр Алексеевич три года работал. Если и правда сгинули, придется нового искать, а это не день и не месяц. В тех краях чужакам быстро не доверяют.

— А когда ждать следующего обоза?

— Раньше апреля не жди, барыня. Вот и получается, что следующий обоз выйдет только будущей зимой, а к нам доберется весной, в апреле-мае.

Я смотрела в окно на мокрую березу. Апрель. Полгода неизвестности, а у нас по бумагах два заказа на пушнину.

— Значит, будем искать нового человека, — сказала я наконец. — Параллельно с Горынычем. Нельзя взваливать все на одного.

Степан Кузьмич посмотрел на меня молча.

— Где вообще у нас выделывают мех? — спросила я, откидываясь на спинку кресла. — Я столько ходила по заводу, а про меха ни разу не спросила.

Степан Кузьмич откашлялся с видом человека, которому наконец дали возможность рассказать о том, в чем он хорошо разбирается.

— Барыня, вы же ни раз бывали в лавке, в Никольском посаде. Её еще Петр Алексеевич ставил, лет десять назад. В самом ряду, на бойком месте. Неужели никогда не интересовались и не заглядывали в скорняжную мастерскую? Там и кожа, и меха, и всякая всячина — рукавицы, пояса, шапки, воротники. Кто из города приезжает — сразу к нам, знают, что товар честный. А при лавке во дворе — скорняжная мастерская. Там Тихон Панкратыч.

— Это кто?

— Главный скорняк. — В голосе Степана промелькнуло что-то похожее на уважение, скупое, как и всё, что он говорит. — Таких рук во всей губернии не сыскать. Пётр Алексеевич его из самой Москвы выписывал, года три назад. Соболь, куница, чернобурка, горностай, песец — всё через него. К нему купцы из столицы приезжают, заказывают. Человек пожилой, гордый, своё ремесло любит и ценит. Петра Алексеевича уважал. А как теперь будет...

— Мещёрский давно к Тихону подкатывается, переманить хочет. Тихон держится — говорит, слово дал Петру Алексеевичу. Но если мы его не оценим... уйдет. А без него элитный мех выделывать некому. И приказчик — Пантелей Ильич — тоже под вопросом. При Петре Алексеевиче был надежным. А теперь, после визита Марфы Архиповны и Луки... не знаю, барыня, на чьей он стороне.

— Значит, завтра едем в лавку, — сказала я.

И в этот момент в дверь поскреблись. Глаша просунула голову в кабинет.

— Барыня, простите... там сторож с крыльца пришел. Мальчишка из посада прибежал...

— Говори толком.

— Обоз, — выдохнула Глаша. — Обоз с севера, который ждали с весны. У Никольской заставы стоят, ждут распоряжений.

Тишина в кабинете стала другой.