Хозяйка чужого наследства

Глава 13

— Да что вы, барыня! — услышав, куда я собралась, всплеснула руками Агафья. — Вы же с утра маковой росинки во рту не держали! И так худая, что смотреть больно! Хоть бы пирожок съели...

— В карете поем, заверни что-нибудь.

Она, поняв, что спорить бесполезно, заставила надеть вторые чулки, подала душегрейку, сунула в руки узелок.

Карета выехала со двора на раскисшую улицу. Игнат на козлах подобрал вожжи. Степан Кузьмич сидел рядом, взволнованный, то и дело выглядывал в окно.

Карету тряхнуло на ухабе. Я ухватилась за поручень, и в этот момент мой взгляд упал на окно.

По дороге вдоль нашего забора шла женщина. Худенькая, невысокая, сутулая, в тёмном платье и светлом платке, сбившемся набок. Шла медленно, словно каждый шаг давался ей с трудом. Я успела разглядеть бледное лицо, острые скулы, тёмные глаза, смотревшие прямо перед собой в никуда. Она не обернулась на карету. Прошла мимо, словно тень, и скрылась за воротами.

— Агафья, кто это?.. — начала я.

Колесо ухнуло в яму. Меня тряхнуло так, что я едва не прикусила язык, мгновенно замолчала, вцепившись в поручень.

Арина взвизгнула, Степан крякнул.

Когда карету перестало трясти, женщина уже растворилась в серой мороси, словно её и не было.

Никольский посад встретил нас запахом дыма, мокрого дерева и навоза — запахом живого, деятельного места, которое не знает выходных. Карета протиснулась мимо телеги с сеном, Игнат вполголоса выругался в адрес встречного возчика, тот не стесняясь ответил ему.

— Вот лавка, барыня, — сказал Степан Кузьмич.

Я выглянула в окно и невольно выпрямилась.

Лавка была хороша. Не тесная клетушка, которую я ожидала увидеть в провинциальном посаде, а добротное двухэтажное здание с широкими окнами на нижнем этаже и светлой вывеской над дверью — «Торговый дом Ершова». Крашеные ставни, крепкое крыльцо с навесом. Рядом — ворота во двор, из-за которых доносились голоса.

Но у ворот было не так, как должно быть в обычный торговый день.

Там стояли люди.

Я вышла из кареты и остановилась.

Двор был заставлен телегами. Я насчитала около десяти, тяжело осевших под тюками и ящиками, накрытыми рогожей. В одном месте рогожа съехала, и из-под неё торчал угол ящика. У коновязи стояли лошади — худые, с запавшими боками, с шерстью, потемневшей от пота и сырости. Было видно, что животные едва держатся на ногах.

Люди сидели отдельно, прямо у стены двора, — кто на перевернутом ведре, кто просто на земле, подстелив под себя что попало. Человек тридцать, не меньше. Тулупы потрепанные, кафтаны выцветшие, кое-где заштопанные. Никто не разговаривал. Никто не смотрел по сторонам. Они просто сидели — с тем особым безразличием, которое бывает у людей, добравшихся наконец до нужного места и теперь не способных даже порадоваться этому.

Лица.

Я потом долго не могла забыть эти лица. Не страдание, не жалость к себе — ничего такого, просто пустота. У людей, которые шли слишком долго, потом еще дольше, потом еще, и у которых уже не осталось ни злости, ни нетерпения, ни радости от того, что они дошли. Только усталость, въевшаяся так глубоко, что стала частью их лиц.

Один из них — крупный мужчина с рыжеватой бородой, в которой густо серебрилась седина, — поднял голову, когда я подошла. Глаза у него были светлые, водянистые от усталости.

— Кто из вас старший? — спросила я.

Он поднялся, медленно, с усилием, которое старался скрыть.

— Никифор Трофимович Усов. Старшина каравана.

— Настасья Семёновна Ершова, вдова Петра Алексеевича, хозяйка этой лавки.

Он посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Степана Кузьмича. В этом взгляде было что-то вопросительное, но он промолчал.

— Расскажите, что случилось? Вы должны были приехать в мае, — спросил управляющий.

Усов помолчал. Потом заговорил, ровно, без жалоб, как рассказывают о деле, которое уже позади.

— Выехали в феврале по зимнику, как всегда. По льду Печоры на санях — верный расчет. Да только зима в этот раз подвела — ранняя выдалась, теплая. Лёд проломился, один воз ушел под воду. Людей бог уберег, товар подняли не весь. Пока сушились, пока в себя приходили — неделя прошла. Двинулись дальше, да снег уже раскис. Добрались до деревушки — два двора, три комара — и встали. Ни на санях, ни на телегах не проехать, грязь по колено. Так и сидели, пока земля не подсохла. — Он помолчал. — Потом нашли телеги, тронулись в путь. А тут река разлилась — переправу снесло, ждали еще месяц. Думали, все, самое страшное позади. Но не тут-то было. — Его голос стал чуть тише. — Я сам слег, горячка. Люди ждали. Куда им без меня идти — чужие края, дороги не знают. Когда я проснулся, шли медленно, все уставшие, денег почти не осталось. Вот и вышло — вместо мая октябрь. Он помолчал секунду и добавил просто, без всякого пафоса: — Тридцать человек вышло из Пустозерска, тридцать и дошли.

Я смотрела на людей у стены. На осунувшиеся лица, на руки, привыкшие к работе, но сейчас лежавшие вдоль тела с той особой неподвижностью, которая бывает у людей, выжатых до предела. У одного кисть была обмотана потемневшей тряпкой. Другой дремал сидя, привалившись плечом к стене.