Хозяйка чужого наследства

Глава 15

Пантелей Ильич бережно, двумя руками, разложил передо мной на прилавке шорные ремни — широкие, тёмной выделки, с тиснёным узором по краю. Рядом выложил пару перчаток, сшитых на заказ, и дорожную сумку с медной пряжкой, блеснувшей в солнечных лучах.

— Вот этот товар, Настасья Семёновна, у нас ходко идёт, — говорил он, поглаживая ремень с почти отеческим выражением, с каким мастеровой человек касается вещи, сделанной на совесть. — Ремни шорные, упряжь, сёдла — на это спрос всегда, хоть зима, хоть лето. Перчатки тоже берут, особливо к холодам. А вот кошели да сумки — тут послабже. Народ на посаде прижимист, лишнюю копейку на красоту тратить не любит.

Я взяла перчатку, повертела в руках. Кожа мягкая, выделана чисто, шов аккуратный, ровный. Хорошая работа. Пётр, видно, держал мастеров крепко — брака на прилавке не было.

— А по цене как стоим, Пантелей Ильич? Против соседних лавок?

— Так ведь, Настасья Семёновна, мы и есть первая лавка на посаде по кожевенному товару, — в голосе его прозвучала законная гордость. — У Хрякина ремни дешевле, но и кожа у него — дрянь, через сезон трескается. У нас…

Он не договорил.

Дверь лавки отворилась — широко, с силой, так что колокольчик над притолокой не звякнул, а коротко, испуганно брякнул и замолк. С улицы потянуло сырым холодом, запахом мокрой земли и конского пота.

Я обернулась на звук.

В дверях показался мужчина — высокий, плечистый, с той статью, от которой комната разом кажется меньше. Широкий в плечах, прямой, в тёмном дорожном кафтане, забрызганном грязью с дороги, — он шагнул внутрь, и лавка как-то незаметно съёжилась. Тёмные волосы, влажные от мороси, зачёсанные назад, открывали жёсткое скуластое лицо с тяжёлым подбородком, резкой складкой между густых бровей и неожиданно красивым ртом, сжатым в тонкую упрямую линию. Лет тридцати, не больше, но из тех тридцати, что не считают, а проживают, и каждый год оставляет след.

Наши глаза встретились.

Его — тёмные, почти чёрные, тяжёлые, как осенний омут — на долю мгновения вспыхнули. Что-то в них загорелось, жаркое и больное, мелькнуло и пропало, задавленное так быстро, будто он привык тушить в себе огонь, едва тот займётся. Скула его дёрнулась. Он отвёл взгляд первым, и лицо, на секунду ставшее почти живым, снова закаменело.

— Никита Игнатьевич! — Пантелей Ильич за прилавком переменился в один миг: расправил плечи, убрал руки от товара, голос стал суше, осторожнее. — Доброго здравия, давненько не заглядывали.

Похоже, передо мной стоял Никита Игнатьевич Мещерский.

Это имя я знала, Степан поминал его с едва скрытой неприязнью, коротко и веско: «хватка бульдожья», «нахрапом берёт», «кругами ходил вокруг завода, всё уговаривал продать». Дела с ним Пётр изредка вёл, куда деваться, меха брали, кожу брали, но Пётр Алексеевич завод не отдал бы ни за какие деньги. Лица я не знала, только этот образ из чужих слов — настойчивый, цепкий, неудобный. Теперь смотрела и думала: да, похож.

Вот, стало быть, и дошёл до нас кругами.

— Пантелей, — обронил Мещерский, не глядя на мужчину. Голос низкий, глуховатый, с хрипотцой — такой, от которого хочется чуть отступить, хоть он и не повышал его. Он стянул перчатки, сунул за пояс и повернулся ко мне. — Настасья Семёновна.

Мгновение молчания. Я видела, как он сглотнул, кадык дрогнул на сильной шее, и складка между бровями стала резче, словно ему было трудно произнести следующие слова. Или не те слова, которые хотелось.

— Мои соболезнования, — сказал он. — Пётр Алексеевич был крепкий хозяин.

Не «добрый человек», не «светлая память», а крепкий хозяин. И всё. Словно покойный не заслуживал иных слов, или, вернее, словно Мещерский не считал нужным их тратить.

— Благодарю, Никита Игнатьевич, — ответила я ровно. — Чем обязана?

Он не стал ходить вокруг, даже не попытался. Прошёл к прилавку — тяжело, хозяйски, не спрашивая дозволения — и взял с него шорный ремень. Повертел, потёр кожу большим пальцем, бросил обратно. Взял перчатку, осмотрел шов, положил. Всё это — молча, с тем небрежным видом знатока, который привык трогать чужое и не извиняться.

Меня это кольнуло. Остро, неприятно.

— Слышал, обоз пустозёрский пришёл, — проговорил он, не поворачиваясь. — Стало быть, дело на ногах покуда.

— На ногах, — подтвердила я. — Стоит и не шатается.

Он обернулся. Посмотрел на меня — прямо, тяжело, в упор. Я выдержала этот взгляд, хотя что-то в нём было такое, от чего хотелось отступить на шаг: не злоба, скорее давление. Привычка давить. Привычка, которая въелась в мышцы лица, в посадку головы, в каждый жест.

— Скажу прямо, Настасья Семёновна, без обиняков, — он скрестил руки на груди. — Завод кожевенный, лавка, поставки — дело немалое. Пётр Алексеевич его строил годами. Но Петра Алексеевича больше нет. Я давно ему предлагал… объединить усилия. Он отказывал. — Мещерский чуть помедлил, и мне показалось — только показалось — что его взгляд на секунду стал мягче. — Упрямый был.

Он замолчал, словно давая мне время переварить, и продолжил — жёстче, напористей:

— Я перекуплю ваше дело. Завод, лавку, мастеров, заказы. Целиком. Цену дам хорошую, обижать не стану. А вам, Настасья Семёновна, с этим делом не совладать. Не бабья это работа. Мастера нюх имеют — учуют слабину, разбегутся. Поставщики уйдут к тем, кто платит без задержек. Свекровь ваша, я слышал, тоже скоро объявится, и уж она-то своего не упустит.