Хозяйка чужого наследства

Глава 16

Карета въехала во двор, и колёса, чавкнув напоследок по раскисшей земле, замерли. Игнат натянул вожжи, лошади фыркнули, встряхивая мокрыми гривами. Я потянулась к дверце, но замерла, у крыльца, переминаясь с ноги на ногу и кутаясь в шаль, стояла Маланья.

Она смотрела на карету так, как смотрят люди, которые знают дурную новость и не знают, кому её первой сказать. Глаза её метались — от меня к Агафье, от Агафьи ко мне, — а на круглом лице, обыкновенно залитом румянцем, проступила нездоровая бледность.

Степан Кузьмич подал мне руку. Я ступила на мокрое крыльцо, и Маланья тут же подалась вперёд, но не ко мне. Она обогнула меня, как обходят хозяйский стол, и, подхватив Агафью под локоть, потянула её в сторону. Наклонилась к самому уху и зашептала: быстро, горячо, глотая окончания слов.

Я не расслышала ни единого слова, но видела, как менялось лицо Агафьи. Оно хмурилось, мрачнело, наливалось тем тяжёлым неудовольствием, какое бывает у человека, обнаружившего, что в его отсутствие кто-то переставил мебель в комнате.

— Что случилось? — спросила я, не двигаясь с места.

Маланья вздрогнула, отпрянула от Агафьи и побледнела ещё сильнее, если такое вообще было возможно. Руки её судорожно вцепились в фартук.

— Барыня… — начала она и запнулась, словно слова застряли в горле. Сглотнула. — Так это… Марфа Архиповна… они прислали к нам… невестку свою, Прасковью Тихоновну, жену Луки Алексеевича. Велели ей проследить, как комнаты к их приезду готовятся. Ну и… помочь, ежели что. — Голос Маланьи становился всё тише с каждым словом. — А комнаты-то ведь…

Она замолчала. Голос сошёл на нет, как ручей, иссякающий в песке.

— Комнаты-то что? — переспросила я, хотя прекрасно понимала, что именно.

— Так не готовятся ещё, барыня, — прошептала Маланья, и глаза её заблестели, как у ребёнка, пойманного за шалостью. — Вы же сами приказали закрыть, и мы… Мы не знали, что делать, от вас указаний не было, а она пришла, и…

Маланья переводила затравленный взгляд с меня на Агафью и обратно, ища хоть в ком-то спасение.

— Где она сейчас? — спросила я, чувствуя, как внутри разворачивается тугая пружина раздражения. Не на Маланью — на свекровь, которая и за порог не переступила, а уже запустила в мой дом свои щупальца.

— Так на втором этаже, — Маланья всплеснула руками. — Потребовала открыть закрытые комнаты, и сама принялась прибираться. Барыня, мы не могли не пустить! — В голосе её зазвенело отчаяние. — Она от самой Марфы Архиповны, родня, невестка! И от вас никаких указаний не было…

— Отчего же не послали за мной? — подала голос Агафья, и голос этот был таким, каким обычно говорят перед тем, как кому-то очень не поздоровится.

Маланья сжалась, как воробей на ветру.

— Побоялись, Агафья Ивановна… — выдавила она. — Вас-то не было, а она так уверенно приказывала…

Агафья открыла рот, чтобы обрушить на Маланью всю тяжесть своего праведного гнева, но я мягко, коснулась её локтя.

— Довольно, — сказала я негромко. — Идёмте, поздороваемся.

Я поднималась по лестнице, и широкие ступени привычно поскрипывали под ногами. Агафья, пыхтя, держалась в двух шагах позади. Маланья осталась внизу — застыла у перил, прижав ладони к щекам, как человек, который только что запустил в ход нечто неостановимое и теперь может лишь наблюдать.

На втором этаже пахло сыростью, пылью и ещё чем-то — слабым запахом щёлока и мокрой тряпки. Запах чужого усердия.

Дверь гостевой комнаты — той самой, которую я велела запереть, — была распахнута настежь.

Я подошла к дверному проёму и остановилась.

В комнате, залитой тусклым светом свечи, полубоком ко мне стояла женщина. Она протирала полку. Тряпка в её руке двигалась равномерно, без остановки, будто это был не труд, а способ дышать.

Я узнала её сразу.

Тёмное платье. Платок, сбившийся набок. Узкие, чуть ссутуленные плечи. Та самая женщина, что утром шла вдоль нашего забора, когда карета выезжала со двора, — тень, скользнувшая мимо окна и растворившаяся в мороси.

— Добрый день, Прасковья Тихоновна, — первой подала голос Агафья, и в её приветствии было ровно столько тепла, сколько полагалось по обычаю, — ни каплей больше.

Женщина вздрогнула, обернулась — резко, всем телом, прижимая тряпку к груди, как щит. И я наконец увидела её по-настоящему.

Ей было от силы лет тридцать, может, чуть меньше, но жизнь прошлась по ней так, как проходятся только по тем, кто не смеет уклониться. Невысокая, худая, нет, не худая, а иссушенная, будто из неё по капле выпили всё, что делает женщину молодой. Плечи ссутулены не от привычки, а от долгого, въевшегося в кости ожидания удара. Платье на ней было тёмное, почти чёрное, из дешёвого сукна, не траурное, просто такое, какое носят, когда цвет перестаёт иметь значение. Оно висело мешком, лишь подчёркивая угловатость фигуры.

Я смотрела на её лицо и чувствовала, как что-то больно сжимается в груди. Когда-то оно было, наверное, миловидным — правильный овал, мягкие черты. Но первые морщины уже легли — у глаз, у рта, на лбу, — ранние, горькие, те, что приходят не от возраста, а от того, как человек его проживает. Кожа на скулах была тонкой, почти прозрачной, с нездоровой желтизной. Губы бледные, сухие, привычно сжатые. Глаза — тёмные, настороженные, — смотрели на меня снизу вверх с выражением загнанного в угол зверька: не страх, не покорность, а замершая наготове готовность к худшему.