Хозяйка чужого наследства

Глава 17

— Разумеется, — мягко перебила я, делая шаг в комнату и обращаясь прямо к Прасковье Тихоновне. Голос мой звучал спокойно, приветливо, без тени упрёка. — Вы напрасно беспокоились, Прасковья Тихоновна. У нас в доме довольно служанок, и каждая знает своё дело. Жена Луки Алексеевича — гостья, а не работница. Неужели я позволю невестке моего покойного мужа трудиться с тряпкой в руках?

Я шагнула к ней и мягко, но решительно вынула из её пальцев влажную тряпку, положила на подоконник. Прасковья Тихоновна смотрела на меня так, будто я совершила нечто небывалое, широко раскрытыми глазами, в которых промелькнуло что-то похожее на испуг.

— Агафья, — повернулась я к няне, — вели, пожалуйста, накрыть на стол. Поскорее. Ох и проголодалась я за день, с утра маковой росинки во рту не было. А Прасковья Тихоновна нам составит компанию. Правда ведь?

Я улыбнулась. Прасковья Тихоновна вздрогнула от этой улыбки, как вздрагивают от неожиданного прикосновения.

— Нет, что вы, Настасья Семёновна, — торопливо заговорила она, отступая на полшага, — мне бы не надо… Я уж пойду, мне ещё до дому добираться, а темнеет рано, и матушка Марфа Архиповна ждут…

— Прасковья Тихоновна, — я чуть склонила голову, и голос мой стал на полтона ниже, мягче, — путь неблизкий, вечер холодный, а вы, я вижу, и сами сегодня не обедали. Я как хозяйка этого дома прошу вас, отужинайте со мной. Мне, признаться, одной за столом невесело.

Она колебалась. Я видела, как в её глазах мечутся доводы — за и против, привычный страх и непривычное тепло, желание согласиться и неумение принять простое человеческое приглашение. Словно даже это — сесть за стол — было чем-то, на что она не имела права без чужого позволения.

Агафья, уловив мой взгляд, негромко кашлянула.

— Пойдёмте-ка, голубушка, — сказала она Прасковье Тихоновне тем особым тоном, каким опытные няньки разговаривают с детьми, которые заупрямились на пустом месте. — Барыня велели, значит, за стол. Нечего тут стоять, пока щи стынут.

Прасковья Тихоновна сдалась. Не столько согласилась, сколько уступила — тихо, покорно, как привыкла уступать всему и всем.

Мы спустились в столовую. Маланья, предупреждённая взглядом Агафьи, расстаралась: на столе уже стояла миска наваристых щей, пироги с капустой, горшочек каши с маслом, творог, крынка молока. Всё простое, домашнее, но обильное, так, как любила кормить Марья, без жеманства и экономии.

Я села, пригласив Прасковью Тихоновну напротив. Агафья, поколебавшись, устроилась с краю — не столько есть, сколько присматривать.

Прасковья Тихоновна ела так, что у меня заныло сердце.

Она взяла самый маленький кусочек пирога. Отщипнула крошечный край, поднесла ко рту и прожевала медленно, тщательно, с опущенными глазами. Потом замерла, словно прислушиваясь к себе — или к чему-то за пределами этой комнаты, — и лишь после паузы потянулась за следующим крошечным кусочком. Ложку щей она зачерпывала на самом донышке — едва-едва, — и подносила к губам с такой осторожностью, будто каждый глоток нужно было заслужить. Или будто кто-то невидимый стоял за её плечом и считал: сколько съела, не много ли взяла, не жадничает ли.

Движения её были аккуратны до болезненности. Ни крошки на скатерти, ни капли на подбородке, ни единого лишнего звука. Она ела, как едят люди, которых отучили есть по-человечески, с оглядкой, с опаской, урывками, словно еда была не правом, а одолжением.

Я наблюдала за ней исподтишка, делая вид, что поглощена собственной тарелкой, — а сама отламывала хлеб и думала. Думала о том, что эта женщина — жена, невестка, свободный человек — ест в гостях так, словно ворует. Думала о доме, откуда она пришла, о свекрови с клюкой и глазами-буравчиками, о Лукаше, который пинает дворняг и промахивается. Думала о том, как должен быть устроен быт в том доме, чтобы молодая женщина разучилась нормально есть.

— Пирог вкусный, Марья пекла, — сказала я как бы невзначай, подвигая к ней блюдо. — Берите ещё, Прасковья Тихоновна. С капустой нынче особенно удались.

— Благодарствую, Настасья Семёновна, — она чуть подняла глаза, и в них мелькнула тень благодарности, растерянности и стыда? — я сыта, право слово…

— Ну какое ж «сыта», голубушка, — не выдержала Агафья, — вы ж и не поели толком. Вон каша ещё стоит, с маслицем, только из печи. Маланья, подай-ка горшочек поближе.

Прасковья Тихоновна покраснела — слабо, болезненно, — и опустила глаза в тарелку. Но кашу попробовала. Совсем чуть-чуть.

Когда ужин подошёл к концу и со стола убрали, я поднялась.

— Прасковья Тихоновна, на дворе темнеет, сыро. Я велю заложить карету, довезём вас до дому.

И тогда я впервые увидела в ней что-то, кроме покорности.

Она побледнела. Не слегка, не как от смущения — побледнела разом, до синевы, и в глазах её вспыхнул настоящий, неприкрытый страх.

— Нет! — вырвалось у неё, громче, чем сама ожидала. Она тут же осеклась, прижала ладонь к груди и заговорила быстро, сбивчиво, глотая слова: — Простите, Настасья Семёновна… Не нужно кареты, прошу вас… Я пешком, я привыкла, мне недалеко… Не нужно никого утруждать, право…

Прасковья уже пятилась к двери, комкая в руках платок, не уходила, а отступала, словно от чего-то опасного. И я поняла: не кареты она боялась. Она боялась, что карету увидят. Что свекровь узнает, что невестку привезли, как барыню. Что будут вопросы: зачем задержалась, с кем сидела за столом, что говорила, не наболтала ли лишнего?