Хозяйка чужого наследства

Глава 19

— Верно. Тухлое яйцо всплывёт и в чистой воде — оно ничего не покажет. Потому берём только свежие, из-под курицы. Свежесть проверить просто — опустил в обычную воду: утонуло, значит, годное. Всплыло — выбрасывай.

Мы провели в чулане ещё около часа. Я готовила растворы разной крепости, опускала яйца, делала пометки на бумаге — при какой густоте молока яйцо тонет, при какой зависает, при какой всплывает. Степан записывал за мной, и его чёткий, аккуратный почерк ложился на страницу ровными строчками — буква к букве, цифра к цифре, как солдаты в строю.

Мы подбирали ту самую точку — золотую середину, где яйцо не тонет, но и не всплывает. Висит в толще раствора, чуть покачиваясь, — живой, немой, безошибочный свидетель правильной крепости. Дважды я ошибалась — раствор выходил то слишком жидким, то слишком густым, — и приходилось начинать сызнова, отмерять, размешивать, ждать. Но с каждым разом рука становилась вернее, а записи — точнее.

К концу часа у нас была таблица. Простая, ясная, написанная рукой Степана на листе плотной бумаги: столько-то горстей извести на ведро воды — яйцо тонет; столько-то — зависает на середине; столько-то — всплывает. Три ступени. Три ответа. Любой работник, даже неграмотный, запомнит: утонуло — мало, плавает — хорошо, всплыло — много.

Когда последнее яйцо было извлечено из раствора и обтёрто тряпкой, я выпрямилась, потёрла поясницу и посмотрела на Степана. Он перечитывал записи, внимательно, сосредоточенно, шевеля губами.

— Степан Кузьмич, — сказала я, и он поднял голову. — Теперь о главном. У нас есть способ мерить крепость щёлока. Точный, простой, дешёвый. Это значит, что мы можем попробовать.

Он сложил бумагу вчетверо, но за пазуху не убрал, держал в руках, как держат вещь, которую ещё не решил, куда положить.

— Попробовать, — повторил он.

— Попробовать, — подтвердила я. — Но сначала давайте разберёмся, что именно. Вы ведь на заводе бываете каждую неделю, Степан Кузьмич. Скажите мне вот что: помёт в чанах у Гаврилы — он ведь делает два дела разом?

Степан чуть наклонил голову, не понимая, к чему я клоню.

— Два дела?

— Ну вот смотрите. Зола в чанах даёт щёлочь — та шерсть разъедает, верно? А помёт кожу мягчит, рыхлит. Гаврила сам мне говорил: помёт играет, работает потихоньку. Это ведь разные вещи — снять шерсть и размягчить мездру. А у Гаврилы они в одном чане, в одной каше.

Степан помолчал, прикидывая. Потом медленно кивнул.

— Верно. Зола своё делает, помёт — своё. Вместе и кладут, так заведено.

— Вот именно — заведено. А в Голландии, как Пётр Алексеевич рассказывал, эти два дела разделяют. Сначала — золение. Только известь, никакого помёта. Крепкий щёлок снимает шерсть, чистит мездру. А потом, отдельно, в другом чане — мягчение. Другим составом, другим способом. Два этапа вместо одного.

— И чем же мягчат без помёта? — спросил Степан, и в голосе его я услышала не недоверие, а настоящий, острый интерес.

Я помедлила. Не хотелось обещать больше, чем могу дать.

— Я тут нашла в кабинете Петра Алексеевича одну книгу, — соврала, стараясь, чтобы голос звучал легко, между делом. — Немецкую, о кожевенном ремесле. Видно, кто-то из ганзейских купцов подарил, как и маски. Пётр Алексеевич, похоже, не успел её прочесть — она стояла на верхней полке, за богословскими трактатами. А я от бессонницы полистала.

Степан смотрел на меня, ожидая.

— Там описан способ мягчения без помёта. Самый надёжный — потроха. Поджелудочная железа, от коровы или свиньи. Её мелко рубят, заливают тёплой водой, настаивают, и этот настой мягчит кожу лучше и чище всякого помёта. В книге сказано, что на немецких заводах так уже делают.

Степан молчал, прикидывая. Потом спросил коротко:

— А много ль той железы надобно?

— Вот в том и загвоздка, — я не стала приукрашивать. — На каждую шкуру — железа от целой коровы. А у нас в чанах сколько шкур в неделю? Полтора десятка? Двадцать?

— Бывает и двадцать, — кивнул он.

— Значит, двадцать коров в неделю. Только ради железы. И свежей — она портится за день в тепле. В нашем посаде столько не забивают.

Степан крякнул — тяжело, с пониманием человека, который умеет считать.

— Это у нас столько за месяц едва наберётся. Разве что с бойнями в уезде сговориться. В Твери, в Торжке…

— Именно. Или научиться железу сушить и хранить впрок, чтобы не зависеть от свежей. Но это, Степан Кузьмич, дело не одной недели и не одного месяца. Это на будущее.

— Значит, полностью помёт убрать покуда нельзя, — Степан сказал это без разочарования, скорее уточняя диспозицию.

— Полностью — пока нельзя, — согласилась я. — Но наполовину — можно. Прямо сейчас. Золение — известью, без помёта. Яйцом проверяем крепость — вот для чего оно нам и нужно. Это уже половина вони, половина заразы долой. А мягчение пока оставим помётом, но в отдельном чане, чистом, с меньшей дозой. И будем искать железу. Шаг за шагом, Степан Кузьмич. Не всё сразу.

Он смотрел на меня с выражением, которое я видела у него впервые, — не удивление, не уважение, а что-то третье, тихое и основательное, как фундамент, который закладывают не на год, а навсегда.