Хозяйка долины.

Пролог.

Хозяйка долины. Теперь всё будет по-моему
Пролог

Лошадей Мойра Маклейн любила больше, чем некоторых людей, и считала это не слабостью, а здравым взглядом на жизнь.
Лошади, во всяком случае, никогда не обещали перезвонить и не исчезали на три дня с чужой женщиной, а потом не возвращались с лицом мученика и фразой: «Ну ты же всё понимаешь». Лошади либо доверяли тебе, либо нет. Либо шли за рукой, либо прижимали уши и честно давали понять, что характер у них сегодня хуже, чем у налоговой инспекции в понедельник.
Утро выдалось ясным, прохладным, с тонким белёсым паром над лугами и таким запахом влажной земли, что хотелось вдохнуть поглубже и никуда не идти. Но идти надо было. На ферме «Тихий лог» никто не интересовался тонкими душевными порывами. Коровы требовали корма, две кобылы — осмотра, а жеребёнок по кличке Барон с утра уже умудрился разодрать дощатую перегородку и посмотреть на мир так, будто это не он хулиган, а все вокруг недоразумение.
Мойра затянула потуже старую жилетку, подхватила ведро и толкнула плечом дверь конюшни.
Тёплый пар, запах сена, кожи, навоза, влажных досок и лошадиного пота обнял её так знакомо, что она невольно улыбнулась. Вот здесь она всегда чувствовала себя на месте. Не в городских магазинах, не в банках, не в бесконечных очередях, не в этих блестящих, как леденцы, офисах, где люди в дорогих костюмах пили кофе на овсяном молоке и говорили «созвонимся», а потом пропадали навсегда.
А тут — всё честно.
Скрипели петли. Сонно фыркнула серая кобыла Вишня. В дальнем стойле переступил копытами старый мерин Гром. За перегородкой раздалось шорканье и недовольное посапывание — это Барон уже услышал знакомые шаги и приготовился строить из себя сироту, которую не кормили с Пасхи.
— Ну что, ваше высочество, — пробормотала Мойра, идя к нему, — опять мир не оценил твой талант к разрушению имущества?
Жеребёнок высунул рыжеватую морду, ткнулся ей в плечо и тут же полез губами в карман куртки. Мойра хмыкнула.
— Вот ведь паразит. Никакой духовности. Только еда, криминал и беспорядки.
Она почесала его между ушами, потом присела, осматривая порез на ноге у кобылы в соседнем стойле. Ничего страшного. Ссадина. Обработать, перевязать, проследить, чтобы не лезла в грязь. На ферме она числилась помощницей по уходу за животными, но за последние годы успела выучить столько, что иной ветеринар, по её язвительному мнению, рядом с ней выглядел бы как студент-первокурсник, забывший очки на экзамене.
Когда ей исполнилось сорок девять, она не села на диван вязать носки и ругать правительство. Она пошла на курсы. Сначала по уходу за животными, потом по базовой ветеринарной помощи, потом по переработке молока, потом по домашней консервации и копчению мяса. Потом ещё на какие-то кулинарные вебинары, где бодрые девочки в идеально белых кухнях учили, как приготовить паштет из печени так, чтобы гости просили рецепт и плакали от счастья.
Гостей у Мойры было немного. Зато была внучка.
Алиса.
Семилетняя, рыжая, вертлявая, с веснушками на носу и такими хитрыми зелёными глазами, что иной взрослый на её фоне выглядел наивным зайчиком. Ради Алисы Мойра и училась, и придумывала, и закатывала в банки такое, на что нормальный человек махнул бы рукой и купил готовое.
Потому что обычную бабушку Алиса любила бы просто так. А вот бабушку, которая умеет сделать пастилу из яблок, печенье в форме лошадок и копчёные рулетики, которые пахнут так, что соседская собака теряет моральный облик, — такую бабушку Алиса боготворила.
— Ба! Ба, а если ты это снимешь и расскажешь, у тебя будет канал! — заявила она как-то в начале зимы, сидя у Мойры на кухонном столе и болтая ногами в полосатых гетрах.
Мойра тогда фыркнула в кружку с чаем.
— Какой ещё канал? Я похожа на женщину, которая страдает жаждой славы?
— Нет, — серьёзно сказала Алиса. — Ты похожа на женщину, которая всем объяснит, как правильно солить грибы, чтобы они не были соплями.
И, подумав, добавила:
— Это людям нужно.
Так появился блог «Бабушка Мойра знает». Название придумала, конечно, Алиса. Она же настояла, чтобы бабушка не стеснялась камеры, не щурилась, не хмурилась и обязательно «говорила как обычно, а не как тётенька из телевизора». Мойра попробовала. Первый ролик сняла на телефон прямо на кухне, с кастрюлей куриного бульона и комментарием в стиле: «Если вы опять решили сварить безвкусную воду с плавающей морковкой, я вас не осуждаю. Но зачем так жить?»
Ролик неожиданно посмотрели. Потом ещё один. Потом ещё. Люди писали ей, спрашивали про сыр, про копчение, про домашние колбасы, про заготовки, про квашеную капусту, про солёные груши, про яблочную пастилу, про то, как распознать у козы проблемы с кормлением, и про то, правда ли, что если жеребёнок лижет рукава, то это он тебя любит, а не просто считает съедобной.
Мойра отвечала всем. Иногда ночью, в очках на кончике носа, сидя под лампой у окна. Иногда утром, пока варилась овсянка. Иногда на ферме, прислонив телефон к ведру, пока в кадр сзади не влезал какой-нибудь любопытный козёл и не начинал жевать край её шарфа.
Она в этом новом для себя мире не потерялась. Не сразу, но научилась. Сначала внучка терпеливо показывала, где кнопка монтажа, как наложить подпись, как поставить музыку. Потом Мойра сама стала искать ролики, смотреть, как люди утепляют птичники, как делают коптильни из старых бочек, как сохраняют яблоки до зимы, как сушат травы, как плетут корзины, как правильно разбивать грядки, чтобы земля не выдохлась за один сезон. Она смотрела с интересом, с насмешкой, с вечным своим бурчанием.
— Ну да, конечно, — говорила она телефону, пока чистила картошку. — У тебя всё просто. Три доски, две руки и «вдохновение». А муж, дети, корова, дождь и давление ты куда денешь, артист?
Но запоминала. Почти всё. И это входило в неё не сухими знаниями, а живыми образами — как резать, как сушить, как укладывать, как хранить, чем заменить, если нет нужного. Мойра вообще любила понимать, как вещи работают. Не потому, что мечтала всем доказать свой ум. Просто ей нравилось, когда в голове был порядок.
В любви, к сожалению, порядка не бывает.
С Виктором, её бывшим мужем, они прожили почти двадцать пять лет. Познакомились ещё в школе, когда он — рыжий, длинноногий и наглый, как голодный щенок, — подрался из-за неё с мальчишкой из соседнего двора и потом два дня ходил с заплывшим глазом, но видом таким гордым, будто выиграл рыцарский турнир. Она тогда смеялась над ним, а потом вышла за него замуж.
Любовь у них была настоящая. Не книжная, без скрипок и лепестков роз на подушке, а человеческая. С ссорами из-за денег, с простудой, с вареньем, которое вместе варили в августе, с больницами, с похоронами родителей, с поездками на рынок, с воскресной жареной картошкой, с обидами, с примирениями, с привычкой молчать рядом и понимать всё без слов.
А потом однажды они просто устали быть мужем и женой.
Никто никого не предал. Никто никого не унизил. Просто к какому-то году стало ясно, что любовь никуда не делась, но стала другой. Тише. Роднее. Не мужской и женской, а почти семейной в другом смысле. Они посидели на кухне, выпили чай, посмотрели друг на друга и решили, что не будут превращать остатки уважения в драку за прошлое.
Развелись. По-доброму.
Виктор снимал домик в соседнем посёлке, приезжал чинить ей кран, привозил Алисе деревянных лошадок, ругался на её старую калитку и по-прежнему называл Мойру «Моркой», когда хотел вывести её из себя.
— Ты, Морка, если когда-нибудь решишь умереть, предупреждай заранее, — сказал он однажды, помогая ей натягивать проволоку вдоль забора. — А то я тебя знаю. У тебя даже конец света будет по записи и с претензией к качеству.
— Не дождёшься, — отозвалась она, придерживая молоток. — Я тебя переживу исключительно из вредности.
— Верю, — спокойно сказал он. — И вообще это твой главный жизненный двигатель.
Она тогда засмеялась так, что пришлось опереться рукой о столб.
Их дочь, Ирина, была совсем не похожа на Мойру. Тонкая, темноволосая, собранная, вечно спешащая, с аккуратными ногтями, ноутбуком, двумя телефонами и работой, которая занимала половину её жизни. Она трудилась в логистической компании в городе, умела говорить с людьми таким ровным, вежливым голосом, что даже самый скандальный клиент через пять минут начинал извиняться. Домой приезжала усталая, но улыбалась, целовала мать в щёку и первым делом спрашивала:
— Мам, ты ела?
— А я похожа на женщину, которая лежит при смерти в окружении голодных котов? — обычно отзывалась Мойра.
— Иногда — да.
— Неблагодарная ты дочь.
Ирина смеялась, вешала пальто и шла обнимать Алису.
Семья у них была странная, если мерить чужими мерками, и очень хорошая, если смотреть сердцем. Бывший муж, который оставался близким человеком. Дочь, которая ворчала на мать и всё равно привозила ей тёплые носки и чай без ароматизаторов. Внучка, которая могла весь вечер провести у бабушки, завёрнутая в плед, слушая, как та читает ей вслух.
Читала Мойра много. Всегда. И любила, к своему тайному стыду, романтические истории. Настоящие, добрые, где герой сначала упрямый дубина, а потом выясняется, что он благородный, надёжный и смотрит так, что у героини сердце спотыкается. Она смотрела старые фильмы, где мужчины носили длинные пальто, умели молчать красиво и не произносили фраз вроде: «Скинь геолокацию». Она вздыхала, закатывала глаза на самые сахарные сцены, но всё равно в глубине души была неисправимой романтичной дурой.
— Ба, а ты опять про любовь смотришь? — щурилась Алиса, заглядывая ей через плечо.
— Я изучаю человеческую глупость, — важно отвечала Мойра.
— А почему у тебя тогда лицо такое довольное?
— Потому что глупость иногда бывает очень симпатичная.
Алиса смеялась так заразительно, что даже чай в кружке казался вкуснее.
В тот день, который потом разделил её жизнь на «до» и «после», всё начиналось до смешного обыкновенно.
Был апрель. Ранний, ветреный, ещё не тёплый по-настоящему, но уже пахнущий чернозёмом, прошлогодней травой и новой водой в канавах. Небо было высоким, чистым, с быстрыми облаками. На ферме с утра суетились больше обычного: должны были привезти молодую лошадь из частного хозяйства, нервную, не слишком объезженную, с дурной привычкой бить копытом по стене, если ей что-то не нравилось.
— Значит, будет у нас новая звезда, — сказала Мойра, проверяя ремни на деннике. — Как будто прежних мало.
— Ты только не лезь под неё сразу, — предупредил хозяин фермы Семён, грузный, краснолицый мужчина с вечной кепкой на затылке. — Она дурная.
— У меня половина знакомых дурные, — отозвалась Мойра. — И ничего, живём.
Семён хмыкнул.
После обеда должна была приехать Ирина с Алисой. Внучка обещала показать бабушке, как правильно оформить «шапку профиля», потому что «у тебя, ба, всё вкусно и умно, но эстетики маловато». Мойра с утра уже мысленно спорила с этим словом. Эстетика у неё, видите ли, маловата. Да зато у неё огурцы стоят как солдаты, а не как у некоторых эстетичных барышень — вялая тоска в банке.
К полудню солнце поднялось выше, на дворе стало шумно. За оградой заворчал мотор. Привезли лошадь.
Мойра вышла из конюшни, вытирая ладони о фартук. На прицепе, нервно переступая ногами, стояла гнедая кобыла с чёрной гривой и белой звёздочкой на лбу. Глаза у неё были большие, тревожные, дикие. Она тяжело дышала, крутила ушами и уже заранее ненавидела весь этот новый мир вместе с его людьми, верёвками и чужими запахами.
— О-о, — тихо сказала Мойра. — Красавица. И психика как у меня в декабре.
— Вот именно, — буркнул Семён.
Пока мужчины открывали прицеп, Мойра стояла чуть сбоку и наблюдала. Она умела смотреть на животных не жалостливо и не свысока, а внимательно. Где страх. Где боль. Где просто характер. Где граница, за которую лучше не заходить.
Кобыла сошла неровно. Дёрнула головой. Застыла. Ноздри дрожали. На шее выступила тёмная жилка. Один из парней потянул повод.
И всё произошло быстро. Настолько быстро, что потом в памяти осталось не событие, а набор отдельных вспышек.
Кобыла рванулась.
Крик.
Резкий, режущий уши звук копыта о дерево.
Отлетевшая в сторону лопата.
Мойра шагнула вперёд почти автоматически — не геройствовать, не ловить, а отвести парня от удара.
— Не тяни, дурень! — крикнула она.
Кобыла взбрыкнула.
Мир качнулся.
Что-то тяжёлое и страшно точное врезалось ей сбоку, в висок, ближе к темени.
Боли в первую секунду почти не было. Только оглушительный звон, будто внутри головы кто-то разбил огромное стекло. Небо вдруг стало невозможно ярким. Земля ударила в плечо. Чей-то голос далеко-далеко закричал её имя.
— Мойра!
Она ещё успела подумать с какой-то нелепой, раздражённой ясностью, что вот теперь Семён точно вычтет из зарплаты, а Алису она так и не довезёт до секции по конному спорту, и это будет очень обидно, потому что ребёнок неделю готовился показать новый шлем с блёстками.
Потом поверх света поплыла тень.
В этой тени мелькнуло лицо Алисы — рыжие кудряшки, распахнутые глаза, надутые губы.
«Ба, только не умирай, ладно?»
Мойра захотела сказать: «Ты что, с ума сошла, я слишком злая, чтобы умереть просто так».
Но губы не шевельнулись.
Стало холодно.
Потом жарко.
Потом не осталось ни фермы, ни неба, ни людских голосов. Только чёрная, густая темнота, в которой сначала не было ничего, а потом вдруг появился запах.
Не больничный.
Не спирт.
Не земля после весеннего дождя.
Дым. Старое дерево. Влажная шерсть. Кислая капуста. Чужая одежда. Копоть. И ещё — какой-то тяжёлый, затхлый дух, словно долго не проветривали комнату, где слишком много людей слишком долго жили не так, как хотелось бы.
Сознание всплыло рывком.
Под затылком оказалось нечто жёсткое. На щеке — грубая ткань. Во рту пересохло так, будто она не пила трое суток. Голова раскалывалась.
За тонкой стеной или, может быть, за плохо прикрытой дверью говорили две женщины.
— …я тебе говорю, пока она в себя не пришла, надо всё решить, — произнёс резкий, сухой голос, от которого сразу захотелось закатить глаза, хотя глаза Мойра ещё не открыла. — Иначе потом возни не оберёшься.
— Да что она сделает? — протянул второй голос, ленивый, капризный, молодой. — Она и раньше только плакала да молилась.
— Раньше — да. А теперь не знаю. После такого удара по голове всякое бывает.
Послышался шорох юбок.
— В монастырь её. И дело с концом. Скажем, нервы, слабость, душевная смута. Батюшка у сестры мой человек, пристроят. А домом займёмся сами.
— А если Кормак вернётся?
— Не вернётся он скоро, — отрезала первая. — А если и вернётся, ему будет не до неё. И вообще, не тебе меня учить.
Мойра лежала неподвижно, не открывая глаз.
Имя было чужим.
Голоса — чужими.
Запахи — чужими.
Слово «монастырь» врезалось в сознание холодной иглой.
Она медленно вдохнула, чувствуя, как по телу растекается не страх даже, а яростное, злое изумление.
Потом очень осторожно пошевелила пальцами.
Под ладонью оказалась не простыня. Грубое полотно.
На запястье — не её часы.
На ней самой — не футболка и не рабочие штаны, а длинная, тяжёлая сорочка.
Мойра открыла глаза.
И поняла, что Алисе, пожалуй, всё-таки придётся вести блог без неё.