Хозяйка Этхем Хауса

Глава 6

Греневик, Этхем Хаус. Четыре месяца спустя после выздоровления

Положив подбородок на руку, я гипнотизировала стоящую передо мной корзинку с крупными краснобокими яблоками. Очень хотелось шарлотку. Очень! Останавливало одно: у меня не было разрыхлителя. Нет, можно было бы попробовать и без него. Но за последние месяцы я, в попытках сделать свой быт более привычным, серьезно испортила отношения с нашим поваром: мастером Жилем. И наше с ним общение превратилось в вежливое, но от того еще более непреклонное, противостояние. Каждый новый рецепт я должна была излагать с такой дотошностью, будто писала инструкцию по сборке часов для слепого. А он… он исполнял их с дотошностью солдата, следующего бессмысленному приказу. И если результат оказывался «недостаточно возвышенным» (его любимая формулировка), он являлся ко мне лично. Ставил тарелку с моим творением на стол, отступал на шаг и складывал на своем длинном, как у гончей, лице такое выражение безмолвного, всепонимающего торжества, что хотелось провалиться сквозь пол. «Я же говорил, мадам», — кричали его поджатые губы и приподнятая бровь. Домашние наблюдали за нашей тихой войной со смесью ужаса и восхищения, как за поединком на рапирах, но в дела кухни не вмешивался никто.

Поэтому я и сидела перед корзиной с яблоками, пытаясь вспомнить, чем в эту эпоху можно заменить соду. Попробовать взять чуть-чуть поташа в качестве щелочи и загасить уксусом? Это вообще будет съедобно или я опять удостоюсь «особенного» лица мастера Жиля? Лучше, наверное, просто сбить в пену белки.

Мои вялые размышления прервала леди Мэри.

— Кэтрин, дорогая, сколько можно сидеть на кухне и рассматривать эти несчастные яблоки? Они никуда от тебя не убегу. А вот наш добрый Жиль, если ты не перестанешь оккупировать его святилище, очень даже может. И тогда мы все будем питаться жареными воробьями. Брось эту алхимию. Пойдём. Солнце — редкий гость в это время года, и нам нельзя быть невежливыми хозяйками.

Она протянула руку, и её приказ, облечённый в форму приглашения, не оставлял пространства для споров.

В Англии действительно царил чудесная безмятежная осень. Длинная череда дней с чистым небом и сияющим солнцем полностью опровергало мои представления о туманном Альбионе. Воздух, прозрачный и упругий, пах прелой листвой, влажной землей и дымком из далеких труб. Каждое утро луга, окружавшие Этхем Хаус, окутывала серебристая роса, которая на свету превращалась в мириады алмазных блесток. Мы наслаждались долгими прогулками, утопая по щиколотку в шелестящей траве, слушая отдаленный крик гусей, клином улетавших на юг, и наблюдая, как лучи солнца заливают парк, позолачивая стволы старых дубов и заставляя ручей искриться, будто он полон расплавленного серебра. Казалось, сама природа затаила дыхание в этом хрустальном, звенящем покое, и это ощущение совершенного мира было таким полным, что невольно рождало мысль: так может длиться вечно, и ничто не посмеет нарушить это золотое равновесие.

И в моей душе, после первых недель панического смятения, тоже воцарился покой. Жизнь обрела ритм, предсказуемость, срослась со мной, как удобное платье. Ужас перед отсутствием душа и электричества отступил, растворившись в череде спокойных, налаженных дней.

Утро начиналось с неспешного ритуала: чистка зубов, влажное, прохладное прикосновение льняного полотенца — моя личная победа над предрассудками (ежедневные ванны леди Мэри всё ещё называла «рискованным франтованием»). И затем — долгая, долгая пешая прогулка. Она стала моим якорем, а леди Мэри — и спасителем, и учителем. Именно в эти дни я смогла по-настоящему оценить ее неизменное спокойствие и силу духа. Не высказывая никакого раздражения, она поправляла мои промахи, тактично наставляла меня и слегка сдерживала мое бурное желание поменять всех и вся. Благодаря ей я прекратила шокировать окружающих так, как это было в первые дни, и обрела манеры, подобающие знатной даме той эпохи.

— Кэтрин, милая, благородная дама не шаркает ногами, будто виллан после дневной пахоты, — её голос был тихим, как шелест листвы. — И смотри… Видишь вон тот холм? Если идти прямо на него, мы промочим подолы. Настоящая леди всегда выберет путь немного длиннее, но сухой и открытый взорам. Это не трусость. Это благоразумие.

Она не осаживала меня резко, а мягко направляла. И благодаря этой мягкости мои бурные порывы всё изменить разбивались о её непоколебимое спокойствие, не как о скалу, а как о глубокую, тёплую воду, которая гасит любое волнение. Я научилась скрывать эмоции, носить платья, не спотыкаясь о шлейф, и разговаривать с окружающими так, чтобы не шокировать их своими манерами.

После прогулки нас ждал завтрак. Ещё одна маленькая победа, доставшаяся дорогой ценой. Я объявила войну Большому Залу по утрам — его мрачное величие подавляло аппетит. Мы отвоевали у миссис Барлоу небольшую, солнечную комнату с окнами на восток. По утрам её заливал свет, и в нём кружились золотые пылинки. А в особенно тёплые дни стол накрывали на террасе, под сенью старого плюща. Но право выбирать, «что» будет на этом столе, далось кровью и нервами.

Мастер Жиль, этот худощавый, бледный галл с усами щёткой и глазами фанатика, был неприступен.

— Мадам, — говорил он, и его акцент становился гуще от возмущения. — Завтрак — это фундамент дня! Основа! Это должна быть «сущность», концентрат! Мясной бульон. Дичь. Птица. Телячьи почки на углях. Ваши… эти «каши» из овса, ваши яйца «всмятку»… Это пища для хилых детей или монахов-аскетов! Вы хотите, чтобы Этхем Хаус ослабел и пал?