Хозяйка Этхем Хауса

Глава 15

Глава 15

Белла-Корт. Октябрь 1562 года

Момент, когда я закрыла за собой двери в королевские покои, стал переломным. Гонка закончилась и предстояли тяжелые, но монотонные дни, наполненные уходом за больной и попытками чем-то занять запертых дам и избежать бабского бунта, бессмысленного и беспощадного.

Первое, что необходимо было сделать — устроить Бесс с максимальными удобствами. И я решительно направилась в расхваленную в письме ванную. Что сказать, она действительно производила впечатление. Даже на меня, что уж говорить о людях этого времени.

Здесь было всё и даже чуть больше! Запах! Не тот зловонный запах болезни, а ароматы лаванды, розы и розмарина. Свет! Высокие окна с частым свинцовым переплетом были обращены в закрытый сад, ныне весь золотой и багряный. И солнце, проходя сквозь грани стекол, дробилось на множество солнечных зайчиков, отражаясь в начищенных до блеска серебряных тазах и кувшинах. Посередине стояла деревянная лохань, покрытая мягчайшим полотном. Рядом с бортиком стоял ларец со множеством склянок: розовая вода, драгоценное миндальное масло, уксус, настоянный на цветочных лепестках. На дубовой скамеечке рядом лежало несколько кусков кастильского мыла и гребни из слоновой кости. Пол был устлан роскошными коврами, заглушающими шаги.

В углу был устроен самый настоящий умывальник с краном, в виде львиной головы, из пасти которой от источника по свинцовым трубам текла ключевая вода. Это была роскошь, неслыханная для этого времени. Неудивительно, что Елизавета так гордилась этой комнатой. Но, главное, что поражало — не царящая здесь роскошь, а почти абсолютная тишина. Никаких придворных и советников, никаких просьб и требований, только плеск воды, ароматы трав и солнечные зайчики.

Покачав головой в попытке избавиться от странных мыслей о тяжкой доле правителей, потянулась к кувшину. Холодная вода и уксус будут сейчас весьма кстати. Нам придется постоянно обтирать Елизавету в попытке сбить жар. И тут от окна послышался странный звук, будто мышь грызет дерево, только чуть громче. Звякнуло, осыпаясь стекло, и пальцы в толстой кожаной перчатке просунулись внутрь в попытке выломать свинцовый переплет. Затем в проеме показалось лицо — грубые, словно топором рубленные черты, решительный блеск глаз.

Оцепенев от ужаса, я не могла даже закричать, позвать на помощь и только судорожно прижимала к себе кувшин. Миг — и вот уже я вижу руку, сжимающую короткий меч. Человек протискивается плечом внутрь, он уже почти наполовину в комнате.

В этот момент в уши мне ударил чей-то пронзительный визг и лишь секунду спустя я поняла, что это я, я так истошно кричу. Потом, позже, я не смогла припомнить ни одной связной мысли в своей голове в те минуты. Тело действовало независимо от разума. Подскочив к незнакомцу с силой, вызванной беспредельным ужасом, обрушила кувшин на его голову. Глухой звук удара, хруст. И вот, этот страшный человек выпустил меч, дернулся, захрипел и, потеряв равновесие, упал. Я успела услышать треск ломающейся лестницы и тяжелый, мокрый удар тела о землю. А потом в бессилии осела на ковер, все еще не выпуская из рук кувшин, уже прилично погнутый. Я сидела и не могла отвести взгляд от залитого светом покореженного окна, поэтому не сразу смогла разглядеть ворвавшихся в комнату людей.

— Что же, теперь нам не придется каждый раз открывать окно, чтоб втащить дрова и продукты, — спокойно отметила леди Мэри. А мастер Болл только растерянно оглядывал учиненный разгром. Больше никто не пришел.

Ее Величеству становилось всё хуже. Оспа, безжалостная гостья дворцов и хижин, терзала королеву с такой жадностью, что Беркотт, единственный, кого я разрешила впустить, лишь качал головой и прятал от меня глаза. Долгие дни и бессонные ночи я провела в затемненной опочивальне, куда допускались лишь те, кто разделил со мной эту добровольную тюрьму. А сменять меня у ложа Елизаветы я могла доверить лишь одному человеку — леди Мэри. Какими бы ни были ее взгляды и религиозные убеждения, как бы не стремилась она вернуть Англию в лоно католической церкви, я твердо знала, что она не сделает ничего, что могло бы навредить королеве. И она знает, что я не хочу быть наследницей умирающей государыни. Соперницей, как поспешили окрестить меня злоязыкие дамы, запертые в покоях вместе с нами.

Однако в те часы, когда я сидела у изголовья, обхватив руками голову Елизаветы — только так она могла хоть ненадолго забыться беспокойным сном — мысли о короне и троне меня мало тревожили. Мне было мучительно жаль. Жаль не королеву, не дочь своего грозного отца, а молодую женщину, вцепившуюся в жизнь с тем отчаянием, с каким утопающий хватается за брошенную ему веревку. И в ночной тиши, нарушаемой лишь потрескиванием свечей, неровным дыханием и тихими стонами больной, я молилась и молилась о той, кто преподает нам сейчас урок смирения и стойкости.

Она была так терпелива, так безропотно переносила страдания, так кротко встречала каждый новый приступ, что даже «ушибленная» леди (я так и не поинтересовалась тем, кто же она такая) смягчилась и всячески пыталась помочь в уходе за королевой. Что, впрочем, не мешало регулярно кидать на меня злобные взгляды.

Иногда, когда жар становился особенно силен, Елизавета начинала в полубреду говорить об отце, о матери, которую едва помнила, о брате Эдуарде. И в этих ее словах, обращенных к давно умершим, я слышала океан одиночества, захлестывающего ее с самой юности. И, что меня особенно трогало, даже в бреду Елизавета узнавала меня. И в моем присутствии ее дыхание становилось ровнее, словно присутствие той, в ком она всегда видела соперницу, дарило подобие покоя.