Хозяйка гостевого дома

Глава 3. Холодный приём

Ставни были наглухо закрыты, передняя тонула в густой темноте. Лишь бледный свет уличного фонаря, падающий из открытой двери, выхватывал из тьмы очертания высокого потолка, широкой лестницы и отсветы в потускневшем зеркале. Я стояла, растерянно прижимая к себе Лизу, и пыталась судорожно сообразить, что делать дальше.

Дрожь, бежавшая по моим рукам, находила отклик в её маленьком теле. Дом промёрз насквозь. Лишь одно было милостью: он не пропускал внутрь влажный, режущий ветер с моря.

Из передней вели две двери да широкая лестница наверх. Взяв дочь за ледяную ручку, я толкнула высокую двустворчатую дверь, что, по моим предположениям, должна была вести в гостиную. За ней нас встретила стена беспросветной темноты.

Лиза замерла на пороге, её пальчики вцепились в мою юбку, она молча отказывалась шагнуть внутрь. Так же, не выпуская руки дочери, я вернулась к багажу, отыскала на ощупь свёрток с восковыми свечами и коробок спичек. Одна из них с треском чиркнула, и крошечное пламя осветило наши смущённые лица. Я заслонила его ладонью, и мы, наконец, переступили порог.

Внутри воздух был неподвижным, сухим и пах старой пылью. На столике поверх белой ткани, которой была закрыта вся мебель, стаял подсвечник, точно такой де каким я орудовала на крыльце. Я поднесла свою свечу, и от её дрожащего племени одна за другой загорелись толстые восковые огарки, оставшиеся в нём. Тьма в комнате робко отступила.

Я поёжилась и осмотрелась. Комната была полна призраков: высокие, угловатые силуэты, укрытые белыми саванами. Подойдя к ближайшему, я ухватила край грубого полотна и стянула его. Обнажилось кресло с высокой спинкой, обитое тёмным бархатом. Я провела ладонью по обивке, ожидая встретить шершавую пыль, но ткань оказалась на удивление чистой, будто её только вчера выбили.

— Милая, — мягко сказала я, оборачиваясь к Лизе. — Сядь-ка сюда, отдохни.

Она молча забралась на широкое сиденье, и её ноги в тонких ботинках беспомощно повисли в воздухе.

— Мам, а этот дом весь теперь наш? — её шёпот был едва слышен в гробовой тишине зала.

— Да, солнышко, — ответила я. — И сейчас мы постараемся сделать его немного уютнее.

Мой взгляд упал на массивный предмет в дальнем углу — высокую печь. Я подошла ближе, скользнула рукой по её холодному боку, осмотрела пространство вокруг в тщетной надежде найти хоть щепу. Резная поленница, стоявшая рядом, была пуста.

— Так, — снова обратилась я к дочери, заставляя голос звучать бодро. — Посиди тут, я ненадолго. Нужно найти дров.

Не успела я сделать и шага вглубь гостиной, как за спиной послышались торопливые, шаркающие шаги, и тоненький голосок произнёс:

— Мама, я с тобой.

Я не могла сдержать улыбки и позволила ей стать моей тенью.

Через тёмный зал мы дошли до следующей широкой двери. Я налегла на неё плечом, но массивные доски даже не дрогнули.

— Если не откроешься, — выдохнула я с внезапной, горячей обидой, — я тебя выломаю.

Я отшатнулась и с размаху толкнула снова, на этот раз всем весом. Раздался короткий, сухой щелчок, и дверь внезапно поддалась, а я, не успев опереться, ввалилась, внутрь едва удержав равновесие.

Судя по большому столу, также укрытому белой тканью, мы оказались в столовой. Я повернула голову в поисках печи, но в этой комнате была её глухая сторона. Со свечой в руках я отыскала неприметную дверь, которая, по моим представлениям, должна была вести в хозяйственные помещения.

— Надеюсь, что она открыта, — неожиданно для себя обратилась я к дому и повернула ручку. Та со скрипом, словно неохотно, но поддалась.

Мы оказались в узком темном коридоре. Следующая дверь поддалась сразу. Новое небольшое помещение встретило нас кромешной темнотой и не таким холодным, спокойным воздухом, без намека на сквозняк. Здесь я смогла, освещая себе пусть одинокой свечой, отыскать припасённые возле кухонной печи сухие дрова и щепки.

Я подошла и, не веря своему счастью, провела рукой по шершавым поленьям. Их было не больше десятка. Последние крохи, забытые или брошенные за ненадобностью. Этого хватит, чтобы отогреть руки, но не чтобы прогнать холод из комнат.

Прижимая к груди драгоценную охапку, я кивком подозвала Лизу, и мы, не говоря ни слова, поспешили обратно в гостиную, к высокой голландской печи.

Я взяла щепки и сунула в тёмное нутро топки, поверх аккуратно положила два самых сухих полена. Руки с детства помнили этот ритуал.

— Не бойся, солнышко, — сказала я Лизе, которая, заворожённая, смотрела на мои руки. — В доме у моего отца, твоего дедушки, печи были моей обязанностью. У нас не было прислуги, и я научилась управляться с ними не хуже истопника.

Спичка чиркнула. Я поднесла пламя к щепкам. Они были сухими и должны были вспыхнуть мгновенно. Так и произошло.

На секунду.

Язычки огня жадно лизнули поленья, затанцевали, обещая разгореться... и разом погасли, словно кто-то невидимый дунул на них из глубины печи.

— Ничего, просто сквозняк, — быстро сказала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Вторая спичка. На этот раз я заслонила топку собой. Огонь снова ожил, подбираясь к поленьям. Я уже ждала привычного, утробного потрескивания, но его не последовало. Вместо этого пламя стало сжиматься. Оно не гасло, а съёживалось в яркий, не желающий расходиться комочек, а потом и вовсе распалось на несколько синих огоньков, которые пропали, оставив лишь горьковатый дымок.

— Мам... — испуганно прошептала Лиза. — Он не хочет гореть.

Третья спичка. Четвёртая. Я разломила полено, пытаясь найти хоть намёк на влагу, но древесина была сухой и тёплой. Я раздувала жалкие угольки, пока не закружилась голова. Но печь молчала.

Я отползла от нее, опустив голову на колени. Мы проделали такой долгий путь. Мы нашли дрова. Я всё делала правильно. А этот… этот дом просто не пускал нас. Он отказывал нам в самом основном — в тепле.

Я обняла Лизу, прижала её к себе.

— Всё в порядке, — солгала я, глядя в тёмную, безразличную пасть топки. — Всё в порядке. Мама что-нибудь придумает.