Хозяйка гостевого дома

Глава 20. Три женщины и один чайник

Вечер того же дня. Я уложила спать Лизу в нашей маленькой комнатке. Долго гладила её волосы, пока дыхание не стало ровным и глубоким. Потом вышла в кухню в надежде побыть наедине с тяжёлыми мыслями.

Я поставила чугунный чайник на плиту и встала у тёмного окна, всматриваясь в редкие звёзды. Но едва вода начала шептаться на огне, в кухню прошмыгнула Анна.

— Мария Васильевна... — её голос прозвучал непривычно тихо.

Я, понимая, что покоя не будет, молча указала ей на стул напротив. Села сама, сложив руки на грубом столешнице, и стала всматриваться в неё при тусклом свете керосиновой лампы.

Анна, всегда напоминавшая аккуратную фарфоровую статуэтку, была почти неузнаваема. Светлые волосы выбивались из-под ночного чепца, глаза покраснели и припухли. В её позе читалась такая беззащитность, что мне одновременно захотелось её обнять и встряхнуть за ребячество. От этой двойственности я лишь устало улыбнулась.

— Слушаю тебя, Аннушка, — не удержалась я.

Она вспыхнула, губы её дрогнули.

— Я ведь не ребёнок, чтобы меня так...

— Прости, — мягко прервала я. — Говори, зачем пришла.

— Я понимаю, что я у вас приживалка и не имею права голоса, — она принялась разглядывать трещинку на столе, складки платья, собственные пальцы — всё, только бы не встречаться со мной взглядом. — Но не нужно вам оставлять здесь Степаниду.

— Почему же? — спросила я, устало положив подбородок на сцепленные руки.

— Она обязательно скажет папеньке, где я! И будет мне велеть, что делать, поучать. И вам тоже, между прочим!

Её голос звенел от неподдельного ужаса. Я вздохнула, наблюдая, как пламя лампы отбрасывает трепетные тени на её юное, искажённое страхом лицо.

— Анна, милая. Если твоя Степанида нашла этот дом по письму без обратного адреса и при этом до сих пор не рассказала твоему отцу, где ты... — я сделала паузу, давая ей осознать этот простой факт, — ...что она уже этого не сделает. Поверь мне.

Анна замерла, словно впервые задумавшись над этим. Её пальцы медленно разжались.

— Но почему? — прошептала она. — Она всегда слушалась папеньку.

— Возможно, она слушается кого-то другого, — тихо сказала я, глядя на запотевшее окно, за которым спал тёмный сад. — Себя. Или свою совесть. Иногда няня знает лучше отца, что нужно её девочке.

В тишине кухни зашипел чайник. Я поднялась, чтобы снять его с огня, оставив Анну наедине с новыми, неожиданными мыслями. Иногда тишина и чашка горячего чая учат лучше всяких слов.

Дверь кухни снова скрипнула и отворилась. На пороге появилась сама Степанида. Свеча в её руке отбрасывала на стены гигантские, пляшущие тени.

— Вот вы всё где, — громко сказала она.

Мы с Анной прижали пальцы к губам. Внезапная солидарность заставила меня улыбнуться.

— Тише, пожалуйста, — кивнула я в сторону приоткрытой двери в комнатушку, откуда доносилось ровное, безмятежное дыхание Лизы. — Здесь дочь спит.

— А чего это маленькая госпожа в комнате прислуги? — удивилась она и пошла проверить, словно не поверила, что так бывает.

— Я же говорила, что она будет лезть везде, где можно и где нельзя, — прошептала Анна, когда широкая спина её мучительницы и спасительницы скрылась в дверном проёме.

Но стоило той вернуться, как наша взрослая Аннушка, уже сидела, смирно выпрямив спину.

— Спит, — подтвердила мои слова Степанида и, увидев воду на плите, сама занялась нашим чаем.

Я была не против. Попыталась расслабиться, пусть и ждала продолжения разговора. Но какое-то время мы все молчали.

Я наблюдала, как эти две женщины, только что бывшие врагами, теперь движутся по кухне в странном, беззвучном танце. Анна, не глядя, подавала няне сахарницу, та молча принимала её.

Вскоре на столе стоял дымящийся заварник, а Анна уже сидела на своём месте. Степанида же осталась стоять у плиты, приняв классическую позу служанки, ожидающей указаний. Её мощные, привыкшие к труду руки были сложены на переднике.

— Присоединяйтесь, — устало позвала я.

Та покачала головой:

— Так не положено.

— Бросьте, мы все в таком положении, что явно можем себе позволить вместе выпить чаю. Садитесь, — и я отодвинула для неё стул.

— Неужто и завтра не прогоните? — с надеждой в голосе спросила она.

— Что-то мне подсказывает — не прогоню.

— Ну и правильно, — выдохнула она, и её плечи чуть расслабились, будто с них свалилась тяжёлая ноша. Но тут же она выпрямилась, вернув себе роль распорядительницы. — И как вы в таком большом доме одна-то управлялись?

— Почему одна? — удивилась я, — С Анной.

— Да бросьте! — рассмеялась нянюшка. — В жизнь не поверю, что Анна в чём-то помогала. Дитя бестолковое, только наряжаться мастерица.

— Очень даже, — ответила я, чувствуя, как Анна замерла рядом. — Этот дом стоял закрытый несколько лет, а мы с Лизонькой приехали всего несколько ночей назад. Так что да, всё, что вы вокруг видите, — полы, окна, печи — было отмыто и приведено в порядок руками вашей Аннушки.

На это Степанида слов не нашла, только уставилась на подпоенную раскрыв рот. Потом придя в себя, снова обратилась ко мне.

— А чего вы в каморке-то с дочкой спите?

— Постели ещё не выстирали, — ответила за меня Анна.

— Вот и отлично, — произнесла она, и её голос вновь приобрёл привычную командирскую твёрдость. Она повернулась к Анне, и её взгляд был теперь лишён прежнего снисхождения, в нём читался вызов и даже тень уважения. Значит, завтра этим и займёмся. Постели, бельё, комнаты — всё проверим. Если этот дом вам теперь пристанище, так он должен быть в порядке.

Анна вспыхнула, будто не знала, радоваться ей или протестовать. Я видела, как она пытается подобрать слова, но так ничего и не сказала, только тихонько выдохнула, принимая неизбежное.

А я вдруг поняла, что почувствовала облегчение.

Да, завтра у меня будет вдвое больше хлопот. И вдвое меньше тишины. Но, глядя на этих двух женщин — вздорную няню и мою юную гостью, — я вдруг ясно увидела, что вместе мы справимся с этим домом.