Хозяйка гостевого дома

Глава 21. Девочка в большой кровати

Прошли почти две недели с того дня, как на пороге дома появилась Степанида.

За это время она превратилась в наше маленькое домашнее чудо. Вернее, большое, громкое, непоколебимое чудо. Дом под её руководством оживал так стремительно, что уже не походил на заброшенное на годы место. На кухне снова появились запасы муки, сушёных трав, соли и круп; на столах горячие завтраки, обеды и ужины; окна сияли так, будто их меняли на новые. А уж постели, как она и обещала, были выстираны, проветрены и уложены. Мы с Лизонькой перебрались наверх, в спальни, оставив тесную комнатушку на первом этаже.

Правда, её тут же заняли Степанида с Анной, вопреки громким протестам последней.

И именно в эти дни, когда дом наполнялся теплом, голосами и порядком, когда мне впервые показалось, что мы, наконец, начинаем устраиваться, Лиза и простудилась.

Сначала я не придала значения её вялости: подумала, что устала от перемен, от лестницы, по которой она теперь носилась, от множества новых впечатлений. Но к вечеру её щёки запылали, а дыхание стало горячим и частым.

За окном стояла густая, вязкая темнота. Лампа коптила, раскачивая жёлтое пятно света по стенам. Я сидела рядом с дочкой, слушала её сиплый вдох и думала, о том, как быстро меняются приоритеты, стоит твоему ребёнку заболеть.

Рядом со мной, на столике лежало письмо, которое я получила ещё утром. Дмитрий, как и обещал две недели назад, разузнал о планах моих родственников.

Он сообщал, что Клинские настроены серьёзно; что, вероятно, мне сто́ит готовиться к защите, и что он поможет, чем сможет.

Мои мысли всё равно возвращались к письму и тревожным новостям. Но я не могла на этом сосредоточится, вслушиваясь в дыхание Лизы, хоть и понимала, что мне придётся искать адвоката.

Вот только даже само это слово пахло деньгами, которых у нас было…

Дверь комнаты отворилась.

— Как она? — прошептала Анна, засовывая голову внутрь, будто боялась потревожить духов этого дома.

— Слабее, чем утром, — тихо ответила я. — Но температура держится ровно.

Анна вошла, прижимая к груди тазик с холодной водой. Я смочила новую тряпочку, переложила на Лизин лоб. Дочка застонала, но не проснулась.

— Может, настой из малины попробовать? — предложила Анна. — Или я могу почитать ей. Я в детстве так болела постоянно, и мама…

— Нет, — улыбнулась я. — Пусть спит.

Анна вздохнула и присела на край кровати, нервно теребя подол платья.

Мы посидели так минуту в редкой для этого дома тишине, и, конечно, именно в этот момент дверь распахнулась снова.

— А ну, отойдите, — заявила Степанида, внося с собой запах морозного воздуха. — Я гляну.

Она подошла к кровати, наклонилась, тронула Лизино плечо, цокнула языком.

— Ничего, завтра полегчает. Утром натопим кухню, и я её там в тепле потомлю.

— Она ж не пирог, — проворчала Анна.

— Сама ты пирог, — передразнила няня, не глядя. — А ребёнок больной. Ему тепло надо.

Я устало откинулась на спинку кресла. Их перепалки уже почти успокаивали.

— Мария Васильевна, — повернулась ко мне Степанида, — вы-то сами спали когда в последний раз?

Я моргнула, пытаясь вспомнить. Память не выдала ответа. Впрочем, это было неважно.

— Как только Лизе станет легче, — пробормотала я, — так и отдохну.

Степанида что-то собиралась сказать, наверняка неприятно правдивое, но её прервал осторожный стук, что донёсся от главного входа. Такой тихий и неловкий, совершенно непохожий на обычных посетителей этого дома, которые либо ломятся грудью вперёд, либо входят в неожиданно открытые двери.

Я подняла голову.

Анна замерла.

Степанида нахмурилась.

— Поздновато для гостей, — проворчала она.

— Поздновато, — согласилась я, но всё же поднялась.

В груди неприятно сжалось. Письмо Дмитрия лежало на столе, и каждая мысль о Клинских заставляла плечи наливаться тяжестью. Так что мысли о плохих новостях пришли сами собой.

— Я сама, — буркнула Степанида и, шурша юбками, уверенно зашагала вниз по лестнице.

Мы с Анной пошли следом, но не стали спускаться, а только тихо замерли возле перил прислушиваясь.

Внизу скрипнула дверь, раздалось приглушённое мужское «простите…», и уже через минуту Степанида громко объявила:

— Мария Васильевна, к вам доктор, — послышался голом Степаниды..

Я поспешила вниз, и картина, открывшаяся мне, заставила на мгновение замереть.

На пороге, в раме распахнутой двери, стоял высокий, чуть сутулый мужчина. Он напоминал аиста, заблудившегося в метель. Одной рукой он прижимал к себе потертую дорожную сумку, другой пытался удержать шляпу. Он судорожно поправил очки на переносице, таким трогательно беспомощным жестом, что у меня сердце сжалось.

— Простите за вторжение в такой час... — его голос, низкий и мягкий, потерялся в скрипе двери. Он сделал шаг вперед, и его сумка стукнулась о косяк. — Я доктор Савелий Ильич. Мне сказали, будто здесь сдают комнаты?

Я могла только молча моргнуть, пытаясь совместить в голове образ этого рассеянного незнакомца и слово «доктор».

Он, видимо, принял мое молчание за непонимание, смущенно кашлянул и, наконец, выпалил, глядя куда-то мимо моего плеча:

— Понимаю, время неподходящее. Но спросить нужно. У меня двое детей, а дом, что город мне выделил, оказался... э-э-э... без крыши, если можно так выразиться. Дамы из благотворительного общества намекнули, что здесь я могу найти приют. За плату, разумеется.

И именно в этот момент сверху прорвался слабый, но отчетливый кашель Лизы.

Взгляд доктора, до этого блуждавший и несфокусированный, резко поднялся наверх, к источнику звука. Его глаза за очками сузились. Вся его сутулость куда-то исчезла, плечи сами собой расправились.

— Кажется, — произнес он, — у вас уже есть пациент.

Я закрыла глаза, прислонившись к холодным перилам. В висках стучало: это Божья провидение или насмешка судьбы, что врач, ищущий кров, появился на пороге в ту самую ночь, когда он был нужен больше всего?