Хозяйка гостевого дома

Глава 25. Последняя капля

Я стояла, всё ещё сжимая кулаки, и смотрела на Никиту, на его широкую спину и тёмные, влажные от холодного морского воздуха волосы.

В моей голове колоколом били мысли о том, что он знает Сергея. Я прекрасно понимала — этот угрюмый нелюдимый мужчина мне ничего не должен. Но отчего-то до глубины души было обидно, что он промолчал об этом.

— Никита Сергеевич, — начала я, заставляя голос звучать ровно, хотя внутри всё дрожало. — Объясните, что это было? Вы знакомы?

Он медленно повернулся. Его лицо не выражало ничего, кроме уже знакомой усталости, будто он только что вернулся с долгой прогулки, а одним не своим присутствием стал причиной бегства моего грозного деверя.

— Были знакомы. По делам службы и давно, — коротко бросил он, словно это не имело никакого значения.

— А Павел? — не удержалась я, сразу вспомнив, что Сергей часто пересекался с ним. — Вы знали и моего мужа?

— Знал. Честный офицер был. Но мы не были друзьями, нам даже просто приятелями, к сожалению, побыть не удалось.

И он замолчал, хотя я ждала хоть ещё слово продолжения. Но больше ни единой лишней детали. Никита повернулся к печи и с деловитым видом принялся сгребать золу совком, который стоял рядом.

— Но… — я сделала шаг вперёд, чувствуя, как нарастает отчаяние от этой стены. — А Сергей Петрович? Что между вами произошло? Почему он так вас боится? Это как-то связано с…

— Дрова нужно подвезти, — грубо перебил он меня, не оборачиваясь. — К вечеру обещают мороз. Печи зря жечь не стоит. Завтра с утра займусь.

— Никита Сергеевич, я прошу вас! — голос мой дрогнул, выдав всю мою беспомощность. — Мне нужно понять!

Он выпрямился и, наконец, посмотрел на меня.

Я еле сдержалась, чтобы не отпрянуть, потому что на меня смотрел не тот понимающий взгляд, что был на берегу, а тяжёлый, почти пустой, который бывает, наверное, только у солдата, видящего в тебе не человека, а помеху.

— Вам нужно, Марья Васильевна, чтобы ребёнок не мёрз, — отчеканил он. — И чтобы у вас была вода и хлеб. А всё остальное — лишние думы. Они тепла не дадут.

С этими словами он кивком попрощался и направился к выходу из гостиной, отрезая все мои попытки докричаться до него.

Отчаяние, острее и стремительнее мысли, подтолкнуло меня вперёд. Я сделала два быстрых шага и, прежде чем он скрылся в дверях, схватила его за руку.

— Подождите...

Я коснулась его как утопающий соломинки. Мои пальцы сомкнулись на мускулистом запястье, обнажённом из-под откинутого рукава плаща. Кожа была шершавой и холодной от морозного воздуха, что всё ещё висел на нём.

Он от неожиданности резко обернулся. Я же замерла, осознавая чудовищность вольности, которую только что позволила себе.

В висках застучало. Я встретила его удивлённый, почти шокированный взгляд.

Я тут же разжала пальцы.

— Простите, — выдохнула я. — Я... не должна была.

— Сергей Петрович… прав в одном. — Он сделал паузу, и его взгляд, тяжёлый и полный какой-то старой боли, на мгновение встретился с моим. — Не всё, что осталось в прошлом, сто́ит ворошить. Для вашего же спокойствия. И… Лизы.

Он посмотрел на мою руку, которую только что держал, и его взгляд смягчился. Я ждала ещё слов, просто жаждала ответов. Вся моя жизнь с тех пор, как я осталась одна, была сплошными недомолвками. Но Никита этого не видел, он коротки кивнул, повернулся и почти вышел бы из гостиной.

И тут стена, которую я так старательно выстраивала все эти недели и месяцы, стена из достоинства, терпения и холодной ярости, рухнула в одно мгновение.

Не от его слов, или действий, а от понимания, что я снова одна против всего мира, и даже тот, кто только что встал на мою защиту, отворачивается.

Я не всхлипнула, не зарыдала, а просто молча опустилась в ближайшее кресло, уткнула лицо в ладони, и слёзы хлынули сами.

— Марья Васильевна... — голос Никиты прозвучал хрипло, совершенно потерянно.

Он замер в двух шагах от кресла, я сквозь пальцы увидела его сапоги, покрытые уличной грязью. И даже сквозь эмоции и слёзы, я понимала, что он явно предпочёл бы иметь дело с разъярённым Сергеем, чем с плачущей женщиной.

Я услышала, как он сделал неловкий шаг вперёд, затем отступил.

— Не надо... — наконец выдавил он. — Не плачьте. Всё... Всё устроится.

Это были самые неубедительные слова утешения из всех возможных. И вся ситуация была такая нелепая, что мои слёзы неожиданно превратились в тихий нервный смех.

Я вытерла лицо краем платка, не поднимая головы. Когда я набралась сил и подняла взгляд, он всё так же стоял на том же месте, смотрел на меня смущенно, всем видом выражая желание провалиться сквозь землю.

— Вам не нужно бороться одной, Марья Васильевна, — тихо, почти шёпотом, сказал он и задержал на мне взгляд на секунду дольше, чем того требовала простая вежливость. — Про мороз я не соврал. И про дрова. Утром привезу.

И на этот раз он ушёл по-настоящему, оставив меня одну — уставшую и опустошённую.