Хозяйка холмов . Вересковый рай.

Глава 2.

Глава 2.

Проснись, хозяйка холмов

---

Утро пахло дымом, сырой шерстью и терпким хлебом. Я проснулась не от света — его в бойнице было как в копилке, — а от звука: скреб-скреб метлы по камню и тук — ровный, словно у сердца, у которого есть обязанности.

— Тихо, — шептала Марта за дверью. — Хозяйка спит, не будите…

— Я уже не сплю, — ответила я, и чужой голос на этот раз прозвучал увереннее. — Я собираюсь вставать.

Вставать оказалось отдельным ремеслом. Тело было моим, но прошлое — Линн — вяло напоминало о голодных неделях: лёгкое головокружение, пустая рёберная клетка, привычка сидеть ровно, чтобы не было видно дрожи. Марта сунула в руки кружку с тёплой сывороткой и кусок хлеба.

— По еде — не геройствовать, — сурово сказала она. — Маленькими глотками. А потом — горячую воду и чистую рубаху. Приличию служить — не сложнее, чем Богу.

Я усмехнулась, заплетая волосы в тугую косу. В зеркальце из полированного металла на меня смотрела та же девушка, что и вчера, — но без пустоты в глазах. Лицо бледное, но живое. Я подтянула пояс, натянула платье верескового цвета, накинула плащ — и мир стал со мной разговаривать.

Двор встретил шумом — живым, нормальным: курицы рассматривали меня как новую разновидность травы, собака приподняла ухо, мальчишки возились с бочкой, кто-то ругался на ветер, который опять пытался утащить сушитьё. Камень под ногами был шершавый и честный, как хлебная корка.

— Хозяйка, — первая заметила меня Бесс — та самая девчушка-веснушка. — Мы воду поставили, как ты велела. И золу из печи — тоже. Только я не знаю, куда её сыпать…

— На зубы для начала, — отозвалась я. — Потом — в лохань, от воска отстирать. И на полбей — под сливом возле кухни. Сегодня мы научим этот замок не пахнуть ровом.

Бесс приоткрыла рот, затем резко захлопнула — как коробку с конфетами. Марта довольно цокнула языком: «живёт». А я пошла по двору — медленно, прислушиваясь к каждой мелочи, как архитектор на первой выездной.

Ворота — «болят» на верхней петле, перемычка рыхлая; лестница на стену — изношена посередине, надо подклинить; крыша сарая прогнулась у восточного ребра; кухонный слив — кошмар века: грязная вода уходит прямо к стене. Никакой магии — только список работ.

— Мать Ардена желает вас видеть, — шепнула Марта у плеча. — У неё эта… беда, когда молчать хочется громче крика. Но держится.

Комната леди-матери была сухой, как молитва: узкая кровать, сундук, скамья у окна. Она сидела прямо, как стрела, в чёрном, и перебирала чётки. Лицо — строгая иконка с живыми глазами.

— Линн, — позвала она усталым голосом, который уже не плачет. — Подойди. Мне нужно… — она поискала слово, — …твоё упорство.

Я присела рядом.

— Скажи, — попросила я.

— Дом держится на хлебе и воротах. Хлеб я умею, — губы дрогнули, — ворота — нет. Мужчины… — она устало разжала ладонь, — у каждого свои войны: у одних — меч, у других — кувшин, у третьих — лень. Арден перед смертью велел: «Матушка, всё, что можно, — проси у Линн. Она — держит». — Она подняла на меня глаза. — То, что ты сделала вчера — что-то сломалось в тебе и что-то встало на место. Мне страшно. Но я рада.

Страх и радость — странные соседки, но в этом веке они делят постель честно.

— Мне тоже страшно, — призналась я. — Но, кажется, я всегда умела работать со страхом. Его просто надо поставить в правильный угол. Там, где он не мешает, а подсказывает.

Она едва улыбнулась — робко, как человек, который давно этого не делал.

— Тогда слушай, что подсказывает мой. — Леди подалась вперёд. — Сегодня придёт Фергюс МакТирн. Он уважает силу — и терпеть не может слабость, прикрытую словами. — Она пожала плечами. — А ещё будет чужеземец в железе — от короны. Они оба хотят «помочь». Но один — тебе, другой — себе. Разберёшься, кто есть кто?

— Разберусь, — сказала я спокойно. — Только я для них не пирог, чтобы делить. Я — камень. Пусть подумают, как рядом с ним жить.

Леди глубоко вздохнула — не то, чтобы «амень», но близко.

— Хорошо говоришь, хозяйка, — вошла Марта с подносом. — Слова — словно иглы: пришивают нам спины. Ешьте. И выйдите на двор: людям нужно вас видеть. Они уважают того, кто хлеб жуёт на ветру, а не под занавеской.

---

Я вышла во двор и села на низкий порог у рунического камня — так, чтобы меня видели все. Ветер трепал край плаща, на солнце лениво грелся кот, мальчишка Финн тащил полное ведро — и гордился этим сильнее, чем король печатью. Я разломила хлеб, отдала краюшку Бесс, другой — Марте, третий — Финну. Крошка рассыпалась по платью — в этом мире это было красивее всякой броши.

— Хозяйка, вы правда будете вырезать яму у кухни? — робко спросила Бесс. — Говорят, духам не нравится, когда копают у стен.

— Духам нравятся чистые стены, — сказала я. — Нечистоты — вот настоящая чертовщина. Сделаем яму, уложим камнем, выведем желоб — будет красиво и без запаха. А если духи против — пусть приходят ругаться ко мне. Я им всё объясню.

Смех прокатился вдоль стены — тихий, как шуршание вереска. Смех — это доверие. Значит, всё идёт правильно.

— Финн, — позвала я. — Позови мужчин к воротам. Будем смотреть петли. И… — я обвела двор взглядом, — кто у нас умеет точить ножи?

— Я! — откликнулся кто-то из тени. Низкий, но молодой голос. Из-под навеса вышел паренёк в кожаном фартуке. — Я у дяди-кузнеца учился.

— Отлично. У тебя будет работа. И не только ножи — петли, клинья, гвозди. Если сможешь — сделаешь мне… — я на секунду задумалась, как объяснить «дренаж» на языке XII века, — … каменные «трубы», что воду уводят. Такие, знаешь, как половинки желобов.

— Попробую, — серьёзно кивнул он. — Если Марта даст мне угля.

— Марта даст, — уверенно сказала Марта. — Когда кто-нибудь принесёт сухие ветки. Бесс!

— Уже бегу!

— И ещё, — добавила я уже тише, — возьмём сосновую смолу. Её добавим к верёвкам, когда будем перевязывать перемычку. И… смех и шёпот в толпе обернулся в одну внимательную тишину. Я почувствовала эту тишину — как архитектор чувствует ровный уровень. Это было моё. Моё ремесло. Моя опора.