Хозяйка холмов . Вересковый рай.

Глава 3.

Осмотр замка и план на выживание

---

Море оказалось ближе, чем казалось из окна: соль уже жила в камнях. Стоило выйти на стену — и ветер, как наглый родственник, полез в плащ, в волосы, в мысли. Он пах мокрым вереском, водорослями и свободой, которая стоит дороже хлеба.

— У моря есть два состояния, хозяйка, — сказала Марта, поднимаясь по лестнице следом. — Сегодня оно «мирится». Завтра будет «ругается». Мы от него берём рыбу, а оно от нас — лодки.

— Справедливо, — сказала я, поправляя плащ. — Кстати о справедливости. Где у нас «уборная по-человечьи», а не ветер на стене?

— По-человечьи — это где? — искренне удивилась Марта.

— Это там, где не надо держать плащ зубами. — Я вздохнула. — Ладно. Добавим в план «домик для уединения». И жалюзи, чтоб не продувало до колен.

— Ты прям как латинские книжки говоришь, — гордо сказала Марта. — Учёно.

Я промолчала. В этом веке слово «подштанники» вызвало бы, кажется, церковный собор. Хотя, между нами, подштанники я изобрету. И без собора.

Мы прошли по стене до западной башенки. Камень там был честнее: трещины не прятались под побелкой, а распахивали рты, как дети, которым показывают ярмарку.

— Записываю, — пробормотала я. — Перевязка кладки, клинья, новая кровля над ходом, перила — не для красоты, для жизни. Лестница — заменить нижние ступени.

— На что записываешь-то? — шепнула Марта.

— На память, — улыбнулась я. — Она у меня — как у плохого казначея: всё хочет забыть, но я её заставляю.

У внутреннего двора нас поджидаала Бесс, торжественная, как посол: в руках — корзина чистого льна, в глазах — мигающий энтузиазм.

— Хозяйка, — сообщила она, — я перепробовала все тряпки. Зола соскабливает жир даже с жернова. Если натирать зубы — они скрипят как снег!

— Главное — чтобы скрипели только зубы, а не совесть, — сказала Марта.

— Зубы — можно, — согласилась я. — Совесть пусть отдыхает. Бесс, сегодня у тебя важная миссия: находишь все женщины, которые шьют, — и ведёшь ко мне. Будем делать… — я на секунду задумалась о дипломатии терминов, — …«длинные штаны для подолы». Чтобы под платьем. Для тепла и приличия.

Бесс округлила глаза.

— Штаны? Женские?

— Да. Называются «скромность без бронхита». Шить из льна, с завязками. И — более смелый проект — «рабочие штаны под плащ». Для хозяйки. Килт у мужчин — дело привычки, а мне надо вставать на леса, и я не хочу объяснять миру свои колени.

— А если батюшка скажет, что это грех? — осторожно спросила Марта.

— Скажу, что это профилактика греха — никто не увидит лишнего. — Я улыбнулась. — И добавлю, что мне нужен мешок соли и два дня без дождя. Исторический компромисс.

---

К полудню я уже видела замок целиком — как видит хирург: не «красиво/некрасиво», а «живёт/умирает».
Что работало: очаги, хлебная печь, колодец (воды — достаточно).
Что «жило, но просило любви»: крыша, ворота (сделали), лестницы, слив у кухни, хлев (тесно, весной — падёж, нужен настил), каптаж родника (забит, надо чистить камень и выводить лоток).
Что «болело»: мельница — стоит мёртвая, лопасти сняты, ось «плачет смолой», сама плотина размытА.

— Начнём с плотины, — сказала я Роу… Стоп, здесь нет Роуэна. Есть Финн — наш чудесный мальчик-вода. — Финн! Веди к плотине. И возьми с собой того парня-«точильщика на будущее». Нам нужен трезвый глаз.

По дороге к ручью моя современная эмпатия врезалась в историческую реальность — одежда.
Килты.
Килты везде.
Мужики в килтах чинили потолок, копали землю, тащили бревно, смеялись, спорили, шныряли туда-сюда — и вся деревня дышала как один большой плед.

— Скажи честно, — шепнула я Марте, — они что, и зимой… в юбках?

— Да, — не моргнув, ответила она. — А что?

— Ничего, — вздохнула я. — Просто я завидую их свободе движения. И очень надеюсь, что кинжалы у них всё же вынимаются не на бегу.

— Вынимаются, — успокоила Марта. — И иногда даже не по делу.

Мы дошли до плотины: короткий брус, на котором держится сельский мир. Вода билась в него сердитом плечом, струилась мимо камней, свистела в тростнике. Я присела, потрогала холодное дерево, посмотрела на перекат.

— Слышишь? — спросила я.

— Только воду, — сказал Финн.

— Вот именно. Мельница молчит. А должна — ворчать. Значит… — я показала на дальний берег, — уводим часть потока по «малой» канаве, чистим лоток, ставим лёгкое колесо сначала — пробное, на жерди. Проверим, держит ли берега. Если да — пойдём в тяжёлую работу. И ещё. — Я ткнула пальцем в нависающий куст. — Туда — вкопать каменный жёлоб. Вода — любит привычки. Дадим ей привычку, и замок нас полюбит.

— Хозяйка, — классифицировал парень-«точильщик», — у тебя голова — как у кузнеца. Там, где искрит — там и горячо.

— И там, где горячо — там хлеб, — ответила я. — Дальше — я хочу взглянуть на «костяную» кладку возле хлева. Пойдём.

---

Возвращаясь, мы столкнулись с двоем из «вчерашних гостей».
Фергюс шёл пешком, без свиты, как человек, который предпочитает смотреть на землю, которой владеет. Рядом с ним — Ранульф в плаще; плащ вёл себя приличней привычек: не хлопал.
Марта вежливо отступила. Финн тут же прикинулся воздухом.

— Хозяйка, — кивнул Фергюс. — Я пришёл ругаться со старшим лесом. Он забирает у тебя крышу.

— Пока ты ругаешься — он тебя слушает, — сказала я. — Когда крышу чинят — лес молчит. Я выбираю молчание.

— Вчера ты выбирала смех, — заметил Ранульф. — Сегодня — молчание. Любопытная политика.

— Вчера был пирог, — парировала я. — Сегодня — работа. Пирог без работы — грех. Работа без пирога — тоже.

— Я согласен, — серьёзно сказал Фергюс. — Особенно со второй частью.

Мы пошли втроём по двору. Это выглядело как делегация, хотя формальностей не было: просто трое взрослых решили быть взрослыми. Я показывала: где течёт, где «дышит», где ляжет новая балка. Они слушали. Оба. Каждый — своим способом.