Хозяйка каланчи

Глава 5

За весь день я уже почти привыкла к окружающим меня серым стенам приюта, ощущению холода и постоянному присутствию других девочек.

Но несмотря на все эти печальные обстоятельства, у меня не было ощущения безысходности. Возможно, потому что я была ребёнком. Не то чтобы я хотела заново пережить своё детство, тем более в приюте, но сам факт, что я была жива, пусть даже не знала, насколько происходящее реально — вот это мне нравилось.

В нашей группе были девочки от десяти до четырнадцати лет.
Заводилой и грозой группы была высокая крупная толстая девица и, похоже, не потому что больше всех ела, возможно, просто генетика. Хотя я заметила, что за обедом ей одна девочка отдала свою порцию супа, и потом с ней поделилась другая.

Звали её Милана. Но Горгона звала её Милкой, отчего та злилась ещё больше, и когда кто-то из старших девочек называл её так же, она начинала драться и всё время повторяла, что это коров так кличут. Речь у неё была простая, слова она немного коверкала, отчего у меня сложилось впечатление, что выросла Милка где-то в деревне.

Милка была грубая, злая и явно сильнее остальных, и никто не мог дать ей настоящего отпора. Милка постоянно конфликтовала со всеми. Например, она могла просто так, проходя мимо, толкнуть или наступить на ногу, отнять что-то, просто потому что ей стало скучно.

Есть ли у неё родители, я не знала, равно как и про всех других. Большинство девочек больше «дружили» парами, как мы с Машей, или кучками, и особо никто ни с кем не делился. Даже по зданию приюта между уроками и на переменках девочки перемещались парами или по трое.

До ужина оставалось ещё немного времени. Мы находились у себя в комнате, когда я услышала слабый голос:

— Не отдам!

— Дай, я сказала! — это уже был громкий грубый голос Милки.

Я обернулась и увидела, что Милка возвышается над девочкой небольшого роста. Кажется, её звали Катя.

— Дай, я только посмотрю, — сказала Милка.

— Не дам! — ответила Катя. — Мне мама снимать не велела, — повторила она и прижала руку к груди, будто прикрывая что-то.

Я привстала, но Маша тут же остановила меня рукой.

— Не влезай, — прошептала она. — Всё равно отнимет.

— А что у неё? — спросила я тихо.

— Кулончик серебряный, от мамки остался. С камушком. Милка давно на него поглядывает, — ответила Маша.

— А что, она уже не первый раз так делает? — уточнила я.

Маша вздохнула.

— Совсем ничего не помнишь? Она у всех что-то отобрала, если было. У тебя, кстати, брошку забрала. Янтарную, в форме паучка, — сказала она.

Я встала и подошла к возвышающейся над Катей Милке.

— Отойди, — сказала я тихо, но твёрдо.

Лицо Милки стало удивлённым.

— Ты что, Дашка, лезешь?

— Оставь её в покое, — повторила я. — Она же говорит, что это от маменьки. Единственная память.

— Тебе-то что, больше всех надо? — Милка фыркнула.

Я оглядела комнату. Все делали вид, что ничего не замечают.

«Ну я же взрослая женщина, — подумала я. — Неужели не справлюсь с разбушевавшимся подростком?»

— Милана, — сказала я мягко, — ты ведь старше и сильнее. Если бы у тебя от мамки осталось что-то на память, единственная вещь, ты бы отдала?

В глазах Миланы мелькнуло что-то похожее на понимание, но я чувствовала, что этого мало — не уступит. Теперь для неё отступить — это показать свою слабость.

— Хочу посмотреть! — бросила она и протянула руку к девочке.

— Руку убери, — сказала я.

Милка злобно сузила глаза. Видно было, что сейчас она решит проблему по-своему. Замахнулась, чтобы дать мне пощёчину, но я поймала её за руку.

Милка тоненько взвизгнула и отскочила, держась за руку.

— Ты чего… как ты?.. — растерянно пробормотала она.

А я с удивлением почувствовала, что ладонь у меня горячая, а на руке у Милки осталась красная полоса.

— Я тебе сказала, чтобы ты руку убрала? — спросила я, сама не понимая, что произошло. Ощущение было такое, словно лёгкий разряд тока проскочил. Но мне-то больно не было. Я так и не поняла, что это было.

Милка отвернулась, злобно посмотрела на меня, пробормотала что-то — то ли проклятие, то ли угрозу — но отошла.

А вечером, на ужине, она решила мне отомстить.

Она села напротив за столом, я не придала этому значения. Все были увлечены поеданием каши. Каша была горячая, поэтому я взяла кусок хлеба и аккуратно по кусочку откусывала хлеб, ждала, пока каша остынет.

Милка же быстро съела свою и, когда Горгона отвернулась, ловко подменила наши тарелки.

Всё произошло так быстро, что если бы я не смотрела прямо на тарелку, даже не заметила бы. Всего мгновение — и передо мной уже стоит не моя тарелка с кашей, а пустая миска, в которой нет ни крошки.

Маша, сидевшая рядом, охнула: