Хозяйка каланчи

Глава 8

Первая мысль, которая меня посетила: «Всё! Меня раскрыли! Они же маги, обнаружили, что я там была! Надо бежать!»

Но после того, как мне удалось сделать пару вдохов и выдохов, я вдруг поняла, что никуда бежать не надо, во всяком случае пока.

Вряд ли меня начнут убивать прямо в кабинете директрисы в присутствии жандармов.

Но мне казалось, что никто не видел, что Милана отобрала у меня тарелку, или всё же кто-то заметил?

Я кивнула Маше, чтобы она не переживала, и отцепила её руку от своего рукава.

— Всё будет хорошо, не волнуйся, — прошептала я, — они, скорее всего, просто хотят что-то спросить.

И я пошла к выходу из комнаты к уже начавшей терять терпение воспитательнице.

Мы вышли в коридор, и я спросила:

— А вы не знаете, зачем меня вызывают?

Воспитательница, кажется, Маша говорила, что её звали Лаура Матвеевна, посмотрела на меня таким взглядом, как будто с ней дверь заговорила.

— Не знаю, — глухо сказала она, но потом, словно что-то в голове у неё изменилось, и она добавила: — Они там вместе с Зиннат Ибрагимовной и приставом.

После чего понизила голос почти до шёпота и сказала:

— Нас-то уже всех опросили, а Зиннат сказала, что ты напротив Миланы сидела.

И воспитательница многозначительно замолчала.

А мне в голову пришла мысль: «А не собирается ли Горгона перекинуть с больной головы на здоровую? Что это может значить, что я напротив сидела?»

Возле двери в кабинет мы притормозили, и Лаура Матвеевна зачем-то мне волосы поправила. Потом дверь открыла, заглянула туда и сказала, что привела Пожарскую, после чего посторонилась, и я вошла.

При свете дня кабинет директрисы выглядел ещё более шикарным, чем ночью, и она в нём смотрелась тоже шикарно. И никак у меня не вязалась информация, что она из обедневших дворян.

По поводу того, как себя вести, я решила, что буду плакать. Ну а как ещё может себя вести ребёнок, на глазах которого умер другой? Мне даже играть не придётся, и так было страшно, потому что вместе с Горгоной и директрисой сидел мужчина, маг, и буравил меня взглядом. Тот самый, как там Маша его назвала? Ледовей.

Вот уж точно взгляд у него был просто ледяной, вымораживал, я себя сразу преступницей ощутила и даже была готова во всём признаться.

Посередине кабинета стоял стул, и мне разрешили на него сесть.

— Зиннат Ибрагимовна, — вдруг сказала директриса, — а что это у вас воспитанницы все такие бледные и тоненькие, они совсем не едят?

Горгона стрельнула в меня злым взглядом и ответила:

— Как же не едят? Ещё и не доедают — сколько еды приходится выбрасывать. Я вам говорила, Екатерина Васильевна, много вы на еду выделяете, не едят они столько.

А меня даже возмущение охватило, я вспомнила вылизанные тарелки после жидкой каши, кусочек хлебушка и не удержалась:

— Ну вообще-то многим еды недостаточно, — заявила я, и в кабинете установилась просто невозможная тишина.

Горгона даже со стула привстала и угрожающе спросила:

— Что ты сказала?

Но потом, видимо, поняла, что по привычке что-то не то сделала, и схватилась за сердце, упала на стул — тот даже скрипнул жалобно, и заохала:

— Ой, вот не знаю, что с этой девочкой делать — врёт всем, даже вам не постеснялась.

— Я не вру, — сказала я, поймав себя на желании закрыть рот обеими руками, потому что взгляд Горгоны сквозь прищуренные глаза не обещал ничего хорошего.

Бороновская ласково улыбнулась:

— Да как же так, девочка, я же сегодня видела, что на обед подавали. Проверила всё: еда свежая, сытная, в достаточном количестве, и вправду много осталось.

«Ага, — подумала я, — если бы нас всегда так кормили, вряд ли бы все такие бледные ходили».

Но, по всей видимости, госпожа директриса видела только то, что хотела, а вот по лицу ледовея стало понятно, что этот разговор он терпит, потому как он здесь по другому делу.

Бороновская, видимо, тоже ощутила недовольство мага, потому что оно прямо холодом разливалось по кабинету, и сказала:

— Господин пристав, пожалуйста, спрашивайте, что вы хотели узнать.

Ледовей перевёл на меня взгляд и спросил:

— Вы видели, кто ставил тарелки на стол?

— Да, разносили как обычно, — ответила я, приготовившись заплакать, но плакать у меня не получилось, потому что всё пошло не так.

— Почему отравленная каша оказалась в тарелке у Миланы? — вдруг спросил меня ледовей.

Я потёрла начавшие коченеть руки и вдруг почувствовала какое-то странное давление на голову, как будто обручем сжали. И в этот самый момент в том месте, куда был приколот паучок, нагрелось, и «обруч» разжался.

А на лице ледовея отобразилось удивление.

Он вдруг ещё более пристально на меня взглянул и, не отрывая взгляда, спросил у Бороновской: