Хозяйка каланчи

Глава 10

Времени у меня не было!

Ледовей не вернулся в приют. Похоже, о чём-то они с директрисой либо договорились, либо наоборот, не договорились, и он поехал выяснять.

Зато мне стало понятно, почему руководить приютами ставят лиц дворянского происхождения. Попробовала бы Горгона ледовею заявить «это не ваше дело», наверное, он её быстро заморозил бы.

Вот только мне было непонятно отношение госпожи Бороновской к своим обязанностям. Всё прояснилось на следующий день. За госпожой Бороновской приехал «сердечный друг».

Я случайно проходила по коридору, когда вдруг услышала знакомый мужской голос — тот самый, которой ночью, когда я пряталась в кабинете у директрисы, укорял Горгону в том, что она не так детей травит.

Было хорошо слышно, они говорили о чём-то отвлечённом, но речь мужчины была совсем другой — он говорил утончённым языком, тогда как с Горгоной разговаривал жёстко.

Нам навстречу вышла госпожа Бороновская, которую сопровождал высокий красивый мужчина. Одет дорого, на руках перстни, тёмные волосы уложены. Лицо благородное, чувствуется несколько поколений «породистых» предков: высокий лоб, орлиный нос, слегка прищуренные глаза, цвет я не разобрала, но показалось, что тёмные. Всё портил слабый подбородок, но бородка несколько скрашивала впечатление.

Мы шли вместе с Машей, и так же вместе, потупив глаза, прижались к стене, пропуская директрису.

Я узнала мужчину исключительно по голосу, а вот он меня, похоже, знал.

— Ma chère, — неожиданно перешёл на французский мужчина и попросил Бороновскую нас ему представить, а я осознала, что всё понимаю, и это было сюрпризом, потому что я, Дарья Вадимовна, французского не знала.

Между тем они остановились напротив нас, и мы присели в книксене, и Бороновская нас попросила:

— Девочки, это глава комитета главного попечительства детских приютов граф Стромянский, представьтесь ему как положено.

Делать было нечего, пришлось представляться:

— Пожарская Дарья Николаевна, Балахнина Мария Викентьевна, — дружно представились мы главному попечителю.

— Дарья Николаевна, неужели вы дочь Николая и Марии Пожарских? Я ведь знал ваших родителей, — сказал граф Стромянский.

А у меня сразу мысль: а не потому ли они погибли, что он их знал?

И тут Бороновская возьми да и выдай мою «главную тайну»:

— Лев Константинович, а у нас вчера событие произошло.

Граф Стромянский удивлённо посмотрел на Бороновскую, а я вдруг подумала: «А ведь он всё знает. Скорее всего, Горгона с ним общалась, а телефонный аппарат был только в кабинете у директрисы. Он именно поэтому и приехал».

— У Дарьи Пожарской выявили магию, — сказала Бороновская.

Теперь уже он удивлённо смотрел на меня:

— Сколько вам лет, Дарья Николаевна?

— Четырнадцать, — ответила я, поскольку смысла скрывать не было, эта информация есть и в личном деле.

— В самом деле? — граф Стромянский повернулся к Бороновской.

— Екатерина Васильевна, пойдёмте в ваш кабинет, это надо срочно обсудить, — сказал граф.

— Да, конечно, — улыбнулась директриса.

— Девочки, — сказала госпожа Бороновская, — вы можете идти.

Мы кивнули и пошли, но как только я услышала, что за ними захлопнулась дверь кабинета, ринулась обратно.

— Ты чего, Даша? — шёпотом спросила Маша.

— Тише, Маш, мне надо знать, о чём они будут говорить.

— Но ничего же не слышно, — сказала Маша, а вот я удивилась, потому что слышала каждое слово.

Я уже поняла, что паучок, которого я старалась носить не снимая, это какой-то семейный амулет. Мне с ним теперь было тепло, и ещё утром я обнаружила, что могу слышать, что происходит далеко от меня. Мы были в спальне, а я, подумав про Горгону, услышала, как она ругается с кем-то на кухне.

А уж стоя в коридоре прослушать кабинет директрисы вообще было просто.

В кабинете директриса и попечитель перестали называть друг друга по имени-отчеству, и мне даже показалось, что я слышала звук поцелуев, из чего и сделала вывод, что граф сердечный друг Бороновской.

Говорила Бороновская, и голос у неё был взволнованный:

— Ты знаешь, я всегда делаю то, что требуется. Ну кто знал, что магия у девочки проснётся так поздно?

Граф ей отвечал:

— К сожалению, дорогая, никто не будет разбираться. За такое тебя просто снимут, и даже я ничего не смогу поделать.

— Но что же делать? — в голосе Бороновской звучали слёзы.

Я подумала: «Тётка, похоже, искренне переживает. Любопытно, это здесь такая должность «сахарная», или она просто привыкла?»

— Есть один выход, — вдруг сказал граф, и я навострила уши, понимая, что вот, возможно, сейчас и решится моя судьба.

— Какой, Лёвушка, подскажи? — и я прямо представила, как она стоит и заламывает руки, а брови у неё сделались «домиком».