Хозяйка Кукольного Дома

Глава 8.

Вкусная еда и капельки с ликёром снова сделали своё дело. Я расслабилась, откинулась на подушки и прикрыла глаза. Видимо это тельце давно не отдыхало, если у меня на обычный приём пищи такая реакция. Упитанным тоже тельце не выглядело.

Да и режим жизни, который описала Пелагея доктору, был каким-то уж очень странным, хотя может быть все молодые барышни этого времени жили в примерно таком же ритме. Монастырь и приют у меня особых вопросов не вызывали. Но зачем Мария Тимофеевна посещала белошвеек? Что она там забыла?

О белошвейках я ничего не знала. Предполагала, что они что-то шили, но почему тогда их называли белошвейками, а не просто швеями?

Мои мысли вернулись к моей теперешней жизни. И меня обуяло беспокойство. Я ведь представления не имею, где я нахожусь, и кто я такая. Вдруг сейчас прямо заявится мой муж, а я даже не знаю, как его зовут. Нужно срочно найти мой дневник. Я решительно открыла глаза и присела на постели. Где же может лежать мой дневник? У Пелагеи спросить я не решалась. И так старушка подозревает меня, усугублять ситуацию не хотелось.

Я осторожно бросила взгляд на прикроватную тумбочку, на ней лежала книжица, но на дневник в моём представлении она была не очень похожа. Протянула руку и с удивлением обнаружила, что держу в руках роман в стихах “Евгений Онегин” Александра Сергеевича Пушкина издания 1837 года. Буква “Ъ” гордо стояла в конце каждого слова, заканчивающегося на согласную, а так в принципе текст был вполне читабелен. Хотя, может мне это просто показалось, потому что это произведение я знала, а другой текст таким понятным мне не показался бы. Но я решила надеяться на лучшее.

У тумбочки был ящик, возможно, мой дневник находится там.

— Почитать надумали, Мария Тимофеевна? — Отвлеклась от вязания Пелагея. — Ну, почитайте, почитайте. Только обещайте мне больше не плакать. Книжица-то у Вас переживательная очень. Давеча Вы мне вслух читали, как этот негодяй Танечкину любовь отверг, я тоже слегка прослезилась.

Действительно, негодяй. Я слегка улыбнулась. В школе я над этим романом не плакала. Ну, отверг Онегин Татьяну и отверг. Насильно же мил не будешь. Вот, Ленского мне было немного жалко. Глупая смерть из-за ветреной пустышки. Да и ситуация выеденного яйца не стоит. Ну, потанцевала девица с другим. И что, сразу стреляться из-за этого. Любовь, конечно, слепа, глупа и глуха. И повествование в романе не может быть без трагизма, но во всём должна быть мера. В той своей жизни я романы не любила, детективчик бы почитать или что-то приключенческое. Нужно будет изучить книжный рынок теперешней моей современности.

Читать про Онегина сейчас мне совсем не хотелось. Мой мозг был занят совсем другим вопросом, поэтому я покрутила книгу в руках, открыла её, закрыла и, немного растягивая слова, произнесла

— Нет, читать мне пока не хочется. Попишу немного в дневнике.

Я сделала вид, что хочу встать, но Пелагея опередила меня.

— Куда это Вы, голубушка собрались? Вам что было сказано? Лежать! — Она грозно посмотрела на меня, поднимаясь со стула. — Вот и лежите, а я Вам всё подам сейчас и помогу устроиться поудобнее.

Она взбила мне подушки и поставила их так, чтобы я смогла сесть. Откуда-то появился уже известный мне столик-поднос. Я хотела было возразить, зачем мне столик, я и так попишу, дневник к коленкам прислоню и делов-то. Мне только он нужен и ручка. Но тут из секретера Пелагея достала…настоящую чернильницу и перо. Слава богу, не гусиное, а какое-то металлическое. Я открыла рот, закрыла и судорожно сглотнула. К такому повороту событий я была не готова.

Вот сейчас я себя с головою выдам. Я слабо представляла, как писать пером. Конечно, в исторических фильмах я видела, как им пишут. Там у героев получалось быстро и красиво: обмакнул пёрышко и выводит буковка к буковке. И чернила ложатся на бумагу ровнёхонько без единого пятнышка. Но я подозревала, что всё не так просто. И чтобы научиться выводить такие буковки, нужно потратить не мало времени. Где-то я читала и про кляксы, и про промокашку.

Ладно, где наша не пропадала. В конце концов, я столько лет рисую куклам глазки акриловыми красками, неужели уж с пером не справлюсь. Я смело посмотрела на письменные принадлежности, которые Пелагея аккуратно установила на столике. Дневник оказался именно там, где я и предполагала – в ящике прикроватного стола.

— Ну, вот и всё готово! — Удовлетворённо улыбнулась Пелагея, а потом вдруг помрачнела и стукнула себя по лбу. — Вот моя дурная голова! Совсем выпало из памяти. Давеча ведь, пока Вы почивали, свекровь Ваша являлась!

Да, не было печали, как говориться. Только я про родственничков размышляла, как они и объявились. А Пелагея продолжила:

— Прошла в гостиную, будто хозяйка здесь. И Вас потребовала звать. Я ей говорю: «Агриппина Никитична, барыня занедужила, не принимаем мы сегодня никого. Доктор постельный режим прописал!» А она мне: «А почему меня об этом не известили?» Я плечами пожала. Не известила, так мы её и не извещали никогда про ваши недуги. Сама она так велела, чтоб лишний раз её не беспокоили. Только деньги присылать вовремя велела, а остальное время всё сами чтоб справлялись. А тут разошлась не на шутку! «Так в спальню меня проводи!» — говорит, а я ей: «Так почивает Мария Тимофеевна, лекарство приняла в обед и заснула.» И встала около двери, чтобы к выходу её, значит, проводить. А она как разорётся на меня. Дескать, кто я такая, чтобы ей на дверь указывать, но из комнаты вышла, а уж в дверях мне так пренебрежительно бросила: «Напомни Машке, чтобы не залёживалась! Катенькины именины уже на следующей недели. Катенька от неё подарочек ждёт. Пусть не выкаблучивается и купит то, что ребёнок хочет.»