Хозяйка Кукольного Дома

Глава 9.

Но придумывать мне ничего не пришлось. Пелагея сама всё за меня придумала.

— Вот вечно Вы так, Марья Тимофеевна, сначала плачетесь, что уже устали всю мужнину родню содержать и муженька своего-подлюку, а потом идёте у них всех на поводу. Деньги изыскиваете, в долги влезаете, ночами цельными белье вышиваете, чтобы копейку какую-никакую заработать. Вот и теперь Вы снова на попятную идете, ведь «девочка куклу хочет, значит, надо купить», — Пелагея очень точно передала мои интонации. — Ага, а сами зубы на полку положим да на воду одну сядем. А оне ведь ещё приданное для Катерины с Вас требуют, не забыли?

Я смотрела на Пелагею и думала: вот так я и барыня. На житье шитьём зарабатываю. Прикольно. Ну это я делать умею, значит здесь не пропаду. А вот мужнино семейство нужно с шеи своей сбрасывать. С чего это я их содержать вдруг взялась. И приданное для дочерей родители собирать должны сами. Неплохо было бы вообще с муженьком развестись. Но сначала нужно порядки местные изучить, ну и о себе побольше узнать. А для этого мне нужно прочитать мой дневник. Только как его прочитаешь, когда Пелагея продолжала причитать.

— Совсем скоро родственнички муженька Вашего нас по миру пустят! Уж и так всем должны. Мясник скоро меня отоваривать перестанет. Бакалейщик согласился недельку потерпеть, пока хотя бы часть долга не погасим. Молочник уже месяц ждет. А этим всё надо и надо. Свекровь Ваша давеча сто рубликов на платья спустила и глазом не моргнула. Ей, видите ли, на свет не в чем выезжать, а Вам будто есть чем выезжать? Вам уже скоро и выезжать-то не на чем будет, да и не с кем. Считай из слуг уже почти никого не осталось. Я да Родион, да Глашка ещё и за горничную, и за кухарку. Зато этот Ваш Николя Петрович всё по заграницам скачет.

Пелагея поменяла спицу, но к новому ряду не приступила, посмотрела на меня и обиженно проговорила:

— И чего ему дома не сидится, как всем нормальным мужьям. Где бы на службу устроился, как дядька Ваш предлагал, всё полегче бы было. Да и в имении мужская рука требуется. Чую я, приказчик Ваш на руку не чист, обворовывает он Вас, а Вы и к порядку его призвать то не умеете. Вот где бы муж был с Вами, так энтот Афанасий Дормидонтович побоялся бы пакостничать. Сразу бы дела пошли по-другому. При батюшке-то Вашем такого бардака не было, и в нищете такой мы не живали. Царствие небесное Тимофею Ивановичу, уж какой хозяин был! Какой хозяин. — Пелагея перекрестилась и продолжила. — И матушка Ваша Устинья Артемьевна душевной хозяйкой была, умницей большой. Не остави рабов твоих Господи, милостью твоей! — Она снова перекрестилась и, отложив вязание, достала из кармашка платочек и промокнула глаза от набежавших слёз.

Я тоже перекрестилась и сделала расстроенный вид, всё-таки о родителях моих говорим. Я даже слезу выжать из себя смогла, до того мне вдруг себя, сиротку, жалко стало. Ну и вдруг я чётко осознала, что свою родную мамочку я скорее всего больше не увижу, а от этого слёзы ещё пуще полились из моих глаз.

— Ох, я - глупая гусыня! Расстроила мою голубушку. Ох, язык мой поганый! — Пелагея подскочила ко мне, приобняла и стала укачивать. — Не плачьте, Марья Тимофеевна, не плачьте, простите дуру-бабу. Знала же, что Вы всё время плачете, как о родителях Ваших разговор заходит, а не удержалась. Уж столько лет прошло, а Вы всё сердечко себе рвете, Марья Тимофеевна! Ну будет, будет, горемычная Вы моя.

Она гладила меня по спине, утирала мне глаза, целовала мои руки и всё приговаривала:

— Ну, будет, будет.

Под её уговоры я понемногу успокоилась, прижалась к её большой груди и проговорила:

— Всё, Пелагеюшка, всё, я больше не буду плакать. Честное слово, не буду. Только горюю я очень по батюшке и по матушке. Так мне их не хватает!

И снова я знала, как и что сказать этой женщине. Слова сами слетали с моих губ, и видно было, что в душе Пелагеи они находят самый живой отклик.

— Конечно, голубушка моя, конечно, Вы горюете, — отозвалась она, — ведь любили они Вас без памяти, надышаться, наглядеться на Вас не могли. Ведь и последние слова-то Тимофея Ивановича о Вас были, когда просил он брата своего позаботиться о Вас да что б наследство Ваше он сохранил. Ведь всё, что имел, Вам завещал. Не всякий родитель так о дитятке своём печется, а Ваш батюшка о Вас позаботился. Да, только вот не тому брату он Вас на попечении оставил, ох, не тому. Хотя и младший-то тоже хорош. Ещё неизвестно, чего он вытворил бы.

Да, видно, с родственничками мне не повезло. Значит, у меня есть два родных дядьки. И они меня не сильно любят. Видимо, они надеялись, что им что-то после моего отца перепадёт, но обломались. Хотя, насколько я знаю, опекуну можно пользоваться наследством опекаемого. Значит, старший дядька с меня мог чего-то поиметь. А вот младшему ничего не перепало. Да, уж. Становится всё интереснее и интереснее.

И с мужем ничего не понятно. Почему он вдруг заграницей оказался? Сам уехал или по службе. Может он мне письма пишет. Я отметила для себя, что нужно их поискать. И дом осмотреть тоже не мешает. Ванную бы найти и туалет, а то я же всё-таки и ела, и пила, уже хотелось справить свои естественные потребности и умыться: высохшие слёзы неприятно стягивали кожу.

— Пелагеюшка, — пробормотала я, аккуратно высвобождаясь из объятий доброй женщины, — мне бы нужду справить, а.

Женщина не сразу поняла, чего я хочу. Она внимательно посмотрела на меня, а потом вдруг щёки её покраснели, и она проговорила:

— Ох, Марья Тимофеевна, вот я глупая баба, конечно ж Вам уже и до ветру надобно, и ванну принять, а я тут расселась с Вами. Сейчас, сейчас, вода-то уже согрелась. Я принесу, а Вы пока приготовьтесь.