Хозяйка лукоморья

Глава 6

Утро шестого дня выдалось тихим — ни ветра, ни криков торговцев, ни стука кузнечных молотов. Над крышами стелился белёсый туман, размывая очертания дальних домов. Анна стояла у двери, вглядываясь в сероватую дымку. В доме пахло травами и прелой соломой — запах, который уже начал казаться ей родным, несмотря на всю чужеродность этого мира. Ратибор спал на лавке: дыхание стало ровнее, но лицо оставалось бледным, а тени под глазами выдавали ещё не ушедшую слабость.

Она знала: пора избавляться от лишнего.

В старом глиняном горшке, том самом с дырками на боках и следами золы, лежали вещи, которые нельзя было оставить: разбитый на осколки смартфон, фольга, батарейки, зубная щётка, пустой тюбик солнцезащитного крема. Всё — из другого мира, всё — улика.

Анна вынесла горшок во двор, поставила под шелковицу. Дерево, старое и корявое, роняло на землю сухие ягоды, похожие на капли запёкшейся крови. Бросила в горшок несколько сухих щепок. Чиркнула спичкой. Пламя разгоралось медленно, словно нехотя... лизнуло края плёнки, пластик тут же начал плавился и скукоживаться выпуская струю черного вонючего дыма... Анна наблюдала почти равнодушно. Вчера она уже попрощалась со своим прошлым, когда старательно разбивала смартфон об камни.

Огонь разгорался. Из горшка повалил густой, маслянистый дым, чёрный, как чернила. Он взвился в небо, оставляя жирный след... и запах...

И почти сразу со всех сторон послышались испуганные крики. Шум был такой, будто кто-то бежал прочь, бросая все свои дела и спасая свою шкуру. А потом множество голосов закричало на разный лад:

— Огнь нечитстый!

— Беси! В храме беси!

— Смрад преисподний!

— Ведьма!

Сердце ёкнуло. Анна нервно вздрогнула. Как же она не подумала! Чёрный дым от горящего пластика и резкий химический запах выдадут её куда быстрее… Зря она это затеяла! Надо было просто закопать в укромном месте. Но сейчас уже поздно...

Она бросилась тушить: заливала горшок водой из колоды. Пахнущая жжёным пластиком вода, смешанная с золой, хлынула из отверстий. Дым не исчезал — расползался, цеплялся за ветки, стелился по земле, обволакивая всё плотным, зловещим покрывалом. Обгоревшие кусочки пластика в горшке воняли, выдавая её.

Между тем крики на улице изменились. В них не было больше паники. Теперь кричавшие не боялись — они требовали отмщения, наказания тому злу, свидетелями которого стали.

— Отче! Пречестный отче!

— Изыди нечистая!

Голоса приближались — мужские басы, женский вскрик, топот множества ног.

Анна метнулась в хатку. Горшок накрыла рюкзаком, как будто надеясь, что плотная синтетика запрет запах и скроет вонь. Сунула под лавку, на которой лежал Ратибор. Сверху кинула старый войлок, пахнущий мышами и плесенью. Схватила горшок в которого варила суп и снова выбежала во двор, к очагу. Зачерпнула воду из колоды и щедро плеснула на очаг, бросив горшок рядом. Будто нечаянно уронила.

В ворота уже стучали — не вежливо, а требовательно, с нажимом. Стук отдавался в висках, словно удары молота.

Вернулась в хату. Сердце колотилось как сумасшедшее, отдаваясь в висках оглушающим гулом. Воздух внутри стал густым от напряжения и запаха гари.

Ратибор, услышав грохот, проснулся и приоткрыл глаза:

— Помози ми сести.

Голос был слабым, но в нём не было паники — только холодная настороженность. Анна помогла ему приподняться. Он сел на лавке, опираясь на её плечо. Она придвинулась ближе — не как защитница, а как человек, который сам нуждается в защите.

Ворота с грохотом распахнулись. И вся толпа ввалилась во двор.

В хату вошли трое. Впереди — священник в тёмной рясе из грубой шерсти, с узким, жёстким лицом и колючим взглядом. За ним — воин, тот самый, что встречал их у ворот: широкие плечи, шрам через бровь, рука на рукояти ножа. Третий — незнакомый, в кожаной безрукавке, с топором за поясом, взгляд цепкий, оценивающий. От них веяло холодом и властью, той, что даётся традицией и страхом.

Священник ткнул пальцем в сторону двора:

— Что за дым чёрный из сего дома на небо идёт? Смрад сей не от дров сухих, но от дел тёмных! Порей! Не дух ли нечистый в теле твоём поселился, что девица сия в очаге жжёт?

Воин шагнул вперёд, не глядя на священника:

— Не гневайся, отче. Сия девица воина нашего из мёртвых подняла. Порей жив, зрети может, се уже и сидит на лавке. Бог миловал его рукою странницы сей.

«Порей?» — Анна покосилась на Ратибора. Почему они называют его так? Она слушала напряжённо, улавливая скорее общий смысл речей, чем отдельные слова. Слишком по церковному звучали речи — будто молитвы, сплетающиеся в узор угрозы и осуждения.

Ратибор медленно поднял руку. Голос звучал тихо, но без дрожи — холодно, расчётливо:

— Слушайте все! То не костёр дымил, то совесть моя чёрная в огне горела! Перечил я воеводе, гордыней вскипел — и грех мой дымом смрадным вон пошёл. Бог простил меня и послал мне не ведьму, а ангела своего в образе девицы сей, дабы жизнь мне дати. Скоро развеется смрад, и чист я стану пред людьми и перед Богом.

Он кивнул на Анну.

Священник замер. Его палец, ещё недавно грозящий, медленно опустился. Воин переглянулся с третьим мужчиной; тот пожал плечами, но в глазах мелькнуло недоверие. В воздухе повисла тяжёлая тишина — не благоговейная, а настороженная, как перед ударом.

Наконец монах произнёс, и в голосе не было ни милости, ни успокоения:

— Аще Бог прости тебя, то и мы не можем судити. Но помни: грех не изыдеть в огни. Тот в сердци пребывает. И аще пакы, — перевел взгляд на Анну, заставляя ее поежиться от холодной уверенности в серых глазах, — спотыкнешися, не будетъ тебе прощения.

Он не договорил, но угроза повисла в воздухе, густая, как тот самый дым. Развернулся и вышел. Воин задержался на миг, бросил на Анну взгляд — не то с уважением, не то с подозрением — и последовал за ним. Третий мужчина вышел последним...

Тишина накрыла хату, словно тяжёлое одеяло. Где-то под полом скреблась мышь, а за окном догорали последние клочья чёрного дыма, растворяясь в серо-синем, полинявшем на жаре, небе. Анна медленно поднялась и помогла Ратибору лечь обратно.