Хозяйка лукоморья

Глава 7

Рассвет едва тронул небо, окрасив его в бледно-розовые тона, когда Анна подошла к лавке, где спал Ратибор. Он приоткрыл глаза, в них еще осталась боль, но взгляд был ясным, внимательным.
— Продукты закончились, — тихо сказала Анна. — Надо на торг.
Ратибор кивнул, оперся на локоть:
— Иду и аз с тобою.
— Ты ещё слаб, — она покачала головой, невольно скользнув взглядом по его бледному лицу. — Я справлюсь сама.
Он прищурился, изучая её лицо, словно пытаясь прочесть за сдержанной улыбкой тревогу:
— Не боишися ли?
Анна помолчала. Пальцы невольно сжали край рубахи. За окном уже слышался утренний гомон, где-то залаяла собака, заскрипела колодезная цепь.
— Боюсь, — призналась она. — Но всё равно пойду.
Ратибор медленно улыбнулся. Не насмешливо, а с тихой, почти тёплой признательностью:
— Такожде крепость твоя… и мужество похвалы достойны.
Он лег и здоровой рукой похлопал по краю лавки:
— Здесь, под лавкою, сокровище сокрыто. Горнец тамо. Ископай его.
Анна присела, заглянула под лавку. Потревоженная сухая земля пылила, щекотала ноздри, мешала дышать. Но она справилась: аккуратно раскопала неглубокую ямку и вытащила небольшой глиняный горшочек с плотной крышкой. Внутри звонко, по-особенному, перекатывалось серебро.
— Ими же бери резаны и куны, — Ратибор указал на серебряные монеты. — Резаны суть велики, с насеками по краю. Куны же малы и округлы.
Анна перебирала холодные кругляши, ощущая их вес и странный, чуть терпкий запах металла. Монеты казались живыми, будто шептали о дорогах, которые прошли, прежде чем оказались здесь, в горшочке Ратибора.
— А это что? — она подняла одну монету, крупнее остальных, с чётким оттиском.
— Ногата то, — пояснил он. — Дорога она. На торгу таковых не кажи. Люди бо завистны суть, а молва бежит быстрее ветра. Узрят у тебя ногату — и начнут гадати: откуду? Не украла ли?
Он помолчал, глядя, как она прячет деньги в узелок.
— И помяни: ряднися. Не бери первое, еже ти предложат. Цену ведай, на иных купцов зри. Если кто берет то же, что и ты, — значит, цена права, а товар добр.
— А если начнут спрашивать… про меня? — Анна сглотнула. — Про то, откуда я?
— Реки, яко из дальних земель. Глаголи: шла с караваном, да отстала, а послежде нашла мене. То истина есть, и нет в ней беды. Но не вещай лишнего. Слова — аки птицы: вылетят — не поимаешь.

Анна поднялась. Накинула на плечо прочную, холщовую сумку, которую отыскала за печкой. Ратибор, внимательно следивший за ней, вдруг махнул рукой.

—Погоди. Не девицей иди, — строго сказал он, и ткнул пальцем в кусок холста, висевший на гвоздике. Анна использовала его вместо полотенца. — На торгу людском голову покрой. Яко жена.

— Как жена? — Анна непонимающе уставилась на белое полотно.

— Возьми убрус сей сокрой власы твои, — пояснил он. — Девицу без присмотра всяк обидит. А жену чужую — поостерегутся. Носи его плотно, не кажи лица своего лишне.

Анна послушно взяла «полотенце». Она быстро обернула его вокруг головы и шеи, тщательно пряча волосы и завязала концы у подбородка.

Ратибор кивнул, оценивая её новый облик. И махнул рукой отпуская.

Улицы Тмутаракани просыпались неспешно. Из-за заборов доносилось мычание коров, стук молота по наковальне, перекличка петухов. Воздух был ещё прохладным, но уже чувствовалось, что день будет жарким.

Анна шла медленно, стараясь не привлекать внимания. В её одежде, простой льняной рубахе и покрытой головой, она почти не выделялась из толпы. И всё же каждый раз, когда кто то смотрел на нее, внутри сжимался холодный узел тревоги. Но взгляды, едва коснувшись белого полотна её убруса, скользили дальше. Анна потихоньку успокоилась: в этом облачении она была лишь одной из многих жён, вышедших за припасами.

За городской стеной уже шумел торг. Над рядами поднимался дым от жаровен, смешиваясь с ароматами печёного хлеба, рыбы и пряных трав. Торговцы зазывали первых покупателей, перекрикивая друг друга на славянском, греческом и тюркском наречиях. Солнце поднималось выше, и тень от стен становилась всё короче.

Анна остановилась у рыбного ряда. На широких досках лежала рыба — свежая, с блестящей чешуёй, и солёная, плотно уложенная в корзины. Торговцы, широкоплечие мужчины с обветренными лицами, громко басили:
— Берёшь сейчас — цена добрая! Покупай, хозяйка, пока солнце не выпило свежесть!
Они охотно скидывали цену, лишь бы сбыть улов до полуденного зноя. Анна выбрала пару рыбин, отдала несколько кун и спрятала покупку в корзинку, которую взяла с собой.

Дальше тянулись фруктовые ряды. Здесь торговали персиками, алычой и яблоками, но люди активно набирали корзины черешни и вишни. Ягоды лежали горками, алые и чёрные, отливая на солнце, словно капли крови. Анна тоже купила небольшую плетёнку — на вечер.

Она пошла дальше и вскоре оказалась в густой тени византийского храма. Здесь, в прохладе каменных стен, располагались молочные ряды. В земле были вырыты ямы, куда ставили глиняные горшки и деревянные кадки. Всё это накрывали влажными камышовыми матами, чтобы сохранить холод. Анна купила горшочек топлёного масла, круг свежего сыра и немного соленого курта. Убирая съестное в мешок, она чувствовала, как сума тяжелеет, а серебра в калите становится всё меньше.

Рядом располагались мясные ряды. Здесь торговали солониной и вяленым мясом — тонкими темными полосками, просушенными на степном ветру. Анна выбрала несколько кусков: завтра можно будет приготовить сытный обед, сегодня же ужин будет из свежей рыбы.

Затем она подошла к торговцу травами. На его лотке лежали пучки растений — пахучих, терпких, горьких. Пахло зверобоем, полынью и дикой мятой. Торговец, старик в длинной рубахе, нараспев рассказывал о свойствах своих «зелий»: от простуды, от боли в суставах, от злого глаза. Анна выбрала пучок мяты для чая и ароматный чабрец к мясу. Горьковатый запах трав на мгновение пробудил в ней воспоминания о доме — о кухне, где мама варила варенье, а на подоконнике всегда стояли горшочки с пряными растениями. Поправив убрус, она поспешила к хлебным рядам, где купила небольшой мешочек муки на лепёшки.