Хозяйка лукоморья

Глава 8

Рассвет ещё только нащупывал края неба, когда Анна тихо поднялась с лавки. Ратибор спал, дыша ровно и глубоко, — впервые за много дней лицо его не искажала гримаса боли. Анна на мгновение задержала взгляд на его бледных ресницах, потом бесшумно вышла из избы.

У колодца, под старой шелковицей, стояли приготовленные с вечера сосуды: глиняный горшок с просеянной золой из очага, корчага с водой, которую нужно вскипятить на очаге, жаровня с кусками сырого нутряного жира — липкого, белесого, пахнущего парным мясом. Анна потрогала пальцами золу — серую, невесомую, сохранившую в себе память о сгоревшем хворосте и дубовых поленьях.

— Ну что ж, — прошептала она, — пора.

Она осторожно залила золу крутым кипятком. Воздух тут же наполнился едким, щелочным паром, от которого запершило в горле. Деревянная палочка заскользила по стенкам горшка, размешивая густую серую кашицу, пробуждая спящие в золе силы.

— Щёлок… — прошептала, словно заклинание. — Дар огня и дерева. Содержит карбонаты калия и натрия... Жаль, что в древесной золе много первого и совсем мало второго...

Горшок она поставила поближе к углям, чтобы вода не остывала слишком быстро — так сила из золы выйдет вернее. Теперь — ждать. Сутки, а то и двое. Время здесь текло иначе, чем в её прежней жизни, где всё измерялось секундами и часами. Здесь нужно было учиться терпению.

Пока зола отдавала воде свою суть, Анна занялась жиром. Она разложила нутряные обрезки в жаровню и поставила на край очага. Огонь развела слабый, чуть заметный, похожий на легкий румянец на углях. Для мыла этот «бросовый» жир, который не шел в еду, подходил идеально.

Она наблюдала, как белые комья медленно плавятся, источая тяжелый, животный дух. В воздухе поплыл запах — не противный, а теплый, густой, домашний.

Когда жир полностью вытопился, Анна сняла жаровню с огня. Теперь важно было дать ему отстояться. Через час на поверхности образовался чистый, прозрачный слой — как застывшее масло. Она аккуратно слила его в отдельный горшок, оставив на дне мутные шкварки.

— Вот и жир, — пробормотала Анна, проводя пальцем по гладкому краю горшка. — Половина дела. Теперь всё решит щёлок.

На следующее утро Анна вновь вернулась к горшку с зольной водой. Зола осела на дно плотным серым слоем, а сверху плавала прозрачная, чуть маслянистая на вид жидкость. Анна осторожно опустила в неё палец и тут же отдернула: кожу мгновенно стянуло, появилось неприятное, зудящее жжение.

— Злой получился, — прошептала она, вытирая руку о подол. — Сильный.

Она процедила жидкость через плотную льняную ткань в широкий глиняный таз. Теперь это был чистый щёлок, но для настоящего дела он был ещё слишком слаб. Анна поставила таз на край очага. Пары поднимались густые, тяжелые, оставляя в горле терпкий, древесный привкус. Она старалась не наклоняться низко — едкий дух обжигал слизистую носа, а глаза начинали слезиться. Одно неловкое движение, одна капля, попавшая в глаз, — и в этом веке она останется калекой.

Анна помешивала жидкость длинной деревянной лопаткой, следя, чтобы та не закипела ключом, а лишь лениво пускала пузыри.

— Как бульон… — усмехнулась она, прикрывая лицо краем платка.

Через несколько часов щёлок в глиняном тазу загустел, превратившись в темный, тяжелый сироп. В этой бурой жиже таилась пугающая мощь — способность растворять грязь и плоть одинаково безжалостно.

Анна смешала равные части горячего сиропа и вытопленного жира. Глина хорошо держала ровный жар, и смесь начала медленно меняться. Теперь началась самая долгая часть. Она помешивала, помешивала, помешивала, стараясь, чтобы ни одна капля не попала на обнаженную кожу рук.

Время тянулось, как густая масса в горшке. Руки ныли от монотонного движения, плечи налились свинцом. Анна время от времени касалась смеси кончиком языка — замирая от страха и действуя предельно осторожно. Первый раз щёлок отозвался резким, колючим ожогом — она тут же добавила в горшок еще добрую порцию жира. Второй раз — язык лишь слегка пощипывало. Третий — вкус стал ровным, почти нейтральным, с тяжелым ароматом топленого сала.

Мыло начало густеть на глазах, превращаясь в пастообразную, студенистую массу. Оно стало похоже на темную мазь, на застывающий лесной мёд, впитавший в себя копоть очага и силу огня.

Анна разделила массу на две части. В одну не добавила ничего — это будет «чёрное» мыло для стирки и уборки. Во вторую всыпала растертые сушёные травы — мяту и чабрец, купленные на торжище. Травы пахли полем, зноем и ушедшим летом, перебивая тяжелый дух топленого жира.

Два глиняных горшка замерли на лавке. Один — суровый, тёмный; второй — расцвеченный зелёными вкраплениями. Анна выждала сутки, давая время для превращения.

Утром она осторожно коснулась поверхности. Мыло было прохладным и упругим. От нажатия оставалась ямка, которая медленно, нехотя сглаживалась. Анна зачерпнула малую толику, растёрла в ладонях с водой — и по рукам поползла густая, плотная пена. Запах был странным: горький пепел, жир и резкая свежесть трав. Но в этом запахе не было прежней вони немытого тела — только чистота.

Она налила в таз воды, развела мыльную основу. Пена встала шапкой, лёгкой и обильной. Анна окунула руки, и кожа отозвалась благодарно: щёлок больше не кусал, не сушил, лишь бережно смывал копоть. Она решилась и замочила в тазу свои джинсы — плотную, чужую этому миру ткань. Грязь, въевшаяся в волокна, начала отступать, окрашивая воду в серый цвет.

— Получилось, — выдохнула она.

Ратибор всё это время зорко следил за ней с лавки. В его глазах не было страха перед «ведьмовством», лишь острое, но спокойное любопытство. Только на третий день, когда все было готово и дух трав окончательно заполнил избу, он с трудом поднялся. Придерживаясь за неровные стены, морщась от боли, он доковылял до лавки.

— Свершила ли задуманное? — голос его прозвучал глухо, с хрипотцой.

Анна кивнула. Ратибор ткнул пальцем в горшок, потёр липкую массу между подушечками.