Хозяйка лукоморья

Глава 12

Это оказалось очень непростым делом. Удивительно, но стоило только пожелать измельчить хрупкие черепки, как они внезапно обрели каменную твёрдость. В руках они казались податливыми, почти ломкими, но под ударом сразу превращались в крепкие, твердые камешки — ни скола, ни трещины.

Анна пыхтела от натуги, долбила черепки большим деревянным пестиком, который нашла у печи, — но ничего не получалось. Кусочки обожжённой глины просто впивались в древесные волокна и даже не думали превращаться в песок. Пестик скользил по поверхности, оставляя в ступке лишь мелкие царапины. Пот катился по вискам, ладони горели от напряжения, а в воздухе поднялся тяжелый удушливый запах гари, прогорклого жира и земли. Так пахли старые горшки, годами стоявшие в огне.

— Что ты делаешь? — раздался голос Ратибора.

Анна в изнеможении рухнула на лавку, бросив пестик и пытаясь выровнять дыхание. Грудь ходила ходуном, в горле першило от пыли, поднявшейся над разбросанными черепками.

— Хочу превратить черепки в песок, — выдохнула Анна, проводя рукой по взмокшему лбу. И закашляла. — Но они будто заколдованные.

Ратибор на миг задумался, потом произнёс:

— Деревом только кашу толочь. Глина огонь прошла и теперь как камень. Пест зазря изведешь, а толку не дождешься. Возьми камни.

Анна помотала головой. Эта очевидная идея тоже пришла ей в голову первой.

— Я пробовала. Ещё хуже: осколки разлетаются в разные стороны. Того гляди глаз выбьешь.

Ратибор нахмурился, поскреб бороду и кивнул на дверь:
— А ты в ветошь заверни. На конюшне узел со старым тряпьем лежит, коней обтирать. Возьми там дерюгу поплотнее.

— Но она же испортится, — Анна запнулась, вспомнив, как долго в этом времени прядут и ткут каждую нить. — Жалко... Дорого ведь.

Ратибор коротко хохотнул, в глазах мелькнула тень усмешки:
— Эка ценность — подтирка конюшенная! Ей и так дорога одна — в печь, когда совсем истлеет. Бери, не жалко.

Дело пошло иначе. Анна принесла с конюшни кусок грубого, заскорузлого холста — тяжелого, пахнущего дегтем и конским потом. Она расстелила его на плоской каменной плите у порога, насыпала в середину горсть обломков и связала концы тугим узлом. Теперь, когда она била сверху тяжелым голышом, осколки не разлетались, а глухо хрустели внутри мешка, постепенно превращаясь в ту самую драгоценную розовую крошку.

Сначала ничего не выходило — черепки лишь слегка крошились по краям, а холст скрипел и трещал под ударами. Но постепенно, меняя угол удара и подбирая ритм, она начала замечать первые результаты: внутри холстины зашуршал мелкий порошок. Звук был едва уловимый, но такой долгожданный — будто песок перекатывался в песочных часах, отсчитывая минуты её упорства.

К ночи Анна измельчила почти полведра крошки. Черепки сдались, но лишь наполовину: вместо песка в мешке лежала мелкая острая щебенка. Для цемянки она не годилась — пол выйдет бугристым, как старая мостовая. Анна устала так, что пальцы дрожали, не в силах удержать даже кружку с водой.

На утро Ратибор, глядя на её стертые в кровь ладони, глухо промолвил:
— Крошку твою только камнем дотереть можно. Жернова нужны. Добрые-то в корову ценой будут, нам не потянуть, а вот сработанные, что у каменотесов на торгу в углу валяются, — в самый раз. Ежели позволишь с тобой на торг сходить, принесу... Сама ты их и не поднимаешь.

Анна замерла. Она ясно видела: Ратибор не просто хочет помочь с жерновами. Он жаждет почувствовать себя снова сильным, способным нести груз, шагать по пыльным улицам торжища, быть полезным. В его глазах светилась не только забота о её затее, но и тихая, упрямая надежда — вернуться к движению, к тренировкам и статусу воина.

И ей стало не по себе. Она помнила, как он несколько дней провёл в беспамятстве, как бледнел, когда садился на лавке, как тяжело дышал, когда попытался встать в тот день, когда она его остановила. Захотелось отказаться от помощи. Велеть Ратибору лежать, не двигаться, не рисковать.

Но с другой стороны… С момента ранения прошло уже больше двух недель. Он больше не выглядел смертельно больным. Рана почти не кровила, краснота спала совершенно, и плечо выглядело почти здоровым. И хотя рука почти не слушалась, Анна понимала: ему всё равно нужно вставать. И ходить.

А ещё перед внутренним взором вставал образ: ровный, гладкий пол, не впитывающий влагу, не пылящий. Пол, который не придётся заливать глиной несколько раз в год. Пол, который можно мыть.

— Ты уверен, что сможешь? — осторожно спросила она, вглядываясь в его лицо.

— Коли буду лежать, так и вовсе не встану, — отрезал он. — Пойдем помалу, с передышками. Без жерновов ты только руки измочалишь.

В его словах была правда. И ещё — вызов. Не ей, а самому себе.

Анна вздохнула.

— Хорошо. Завтра идем. Но если у торжища побледнеешь — сразу воротимся. Спорить не стану, просто за руку возьму и домой приведу. Согласен?

Ратибор улыбнулся — едва заметно, но в этой улыбке читалась не только готовность помочь, но и радость от того, что он может вернуться к прежней жизни.

— Значит, завтра идём на торг.