Хозяйка лукоморья

Глава 14

Анна первой нарушила молчание и наконец решилась задать вопрос, что жёг ей язык весь день:

— Почему они зовут тебя Пореем?

Ратибор медленно повернул к ней голову. В его глазах ещё тлела усталость, но взгляд стал чуть яснее — затуманенное болью сознание понемногу прояснялось. Он помолчал, взвешивая слова на невидимых весах, потом тихо ответил:

— Потому что я открыл тебе настоящее имя. То, что дал мне отец. Без него твои чары не сработали бы.

Анна нахмурилась, на лбу пролегла тонкая морщинка:

— Чары?

— Не пугайся, — он слабо улыбнулся, и в этой улыбке промелькнула знакомая усмешка, — Имя — это ключ. Если знаешь подлинное, можешь и помочь, и навредить. Потому у всех есть прозвище — чтобы уберечь человека, чтобы чародей не дотянулся. Но когда я тебя увидел, сразу понял: ты хочешь помочь.

— У меня нет прозвища, — сказала Анна задумчиво, рассеянно проводя пальцем по краю лавки, где дерево было стёрто годами прикосновений.

Ратибор рассмеялся — тихо, но искренне, и этот звук, такой редкий в последние дни, согрел её изнутри:

— Как это нет? Я тебя только «хозяйкой» и зову.

Она фыркнула, и в этом коротком звуке смешались и досада, и лёгкая насмешка:

— Если ты на торгу меня так назовёшь, обернутся все женщины. Каждая в своём доме — хозяйка.

Он задумался, склонив голову, и солнечный луч, пробившийся сквозь щель в ставнях, лёг на его тёмные волосы, высветлив седые пряди, которых она раньше не замечала. Потом кивнул, будто пришёл к решению:

— Тогда будешь Вея.

— Вея? — Анна приподняла бровь, и её глаза — серые, как утренний туман над рекой — внимательно изучали его лицо. — Почему?

— Потому что пришла ниоткуда, как ветер из степи. Веет от тебя силой незнакомой, жизнью веет. Да и слово это древнее: «веять» — значит и зерно очищать, и дух давать. Ты меня от смерти очистила, дух вернула. Для всех будешь Вея — и коротко, и никто не догадается, чьих ты кровей.

Анна молчала, впитывая его слова. В них было что то… верное. Будто имя уже ждало её, пряталось в складках ветра, пока она не пришла. Она закрыла глаза, пробуя новое имя на вкус, и почувствовала, как оно ложится на душу, как хорошо пригнанная одежда.

— Вея, — повторила она шёпотом, и звук этот растворился в тишине, как капля дождя в реке. — Мне нравится.

Ратибор кивнул с удовлетворением, словно завершил важное дело.

К вечеру состояние Ратибора ухудшилось. Поход на торг истощил его силы: жар вернулся, кожа пылала, как раскалённый камень, а из потревоженной раны вновь сочилась сукровица, оставляя на рубахе тёмные пятна. Анна уложила его на лавку, принесла воды из колодца — ледяной, с лёгким привкусом железа, — смочила тряпицу и приложила ко лбу. Ткань тут же стала тёплой, впитав жар его тела.

— Ничего… — пробормотал он, стиснув зубы так, что на скулах заиграли желваки. — Это не беда.

— Не беда?! — воскликнула Анна, и голос её дрогнул. Она провела ладонью по его щеке — кожа была сухой и горячей, как обожжённая глина. — Ты весь горишь! Не стоило идти на торг.

Она достала последнюю таблетку обезболивающего, и дала ему с водой. Жаропонижающего уже не осталось.

— Жар изгоняет хворь из тела, — прошептал Ратибор, закрывая глаза. Его ресницы трепетали, а на виске пульсировала тонкая синяя жилка. — Если он вернулась, значит, оно борется. Значит, выздоравливает. И я скоро точно встану на ноги.

Анна села рядом, сжимая его руку. Её пальцы ощущали неровный пульс, биение жизни, которое она так боялась потерять. Она понимала: он ошибается. Высокая температура говорила о том, что организм ещё слишком слаб и до полного выздоровления далеко.

«Если бы у меня было больше таблеток! — думала она, глядя на его осунувшееся лицо. — Или если бы сейчас было утро — я могла бы сбегать на ярмарку и купить ивовой коры. Помню, как отец поил меня горьким отваром, когда я простудилась в походе…»

Но за окном уже сгущались сумерки. Небо из голубого превращалось в лиловое, а тени удлинялись, заполняя углы комнаты. До рассвета — несколько часов. И Ратибор мог не выдержать.

Хотя… Внезапно она вспомнила: за конюшней рос небольшой кустик с узкими, ланцетовидными листьями, серебристыми снизу. Возможно, это была ива. А может, и нет. Но проверить стоило.

Анна направилась к конюшне. Воздух был пропитан запахом сена, конского пота и земли. Ветер шелестел сухой травой, а где то вдали кричала ночная птица — тоскливо и протяжно.

Действительно, это оказалась ива. Раньше вокруг конюшни тянулся плетень, сплетённый из гибких ветвей, но теперь он развалился — лишь один прутик пустил корни и выжил, став спасением для Ратибора. Дерево стояло в углу двора, одинокое и стойкое, с тонкими ветвями, которые трепетали на ветру, словно руки, тянущиеся к небу.

Анна собрала свежие ветки. Листья решила не удалять: рассудила, что полезные вещества, содержащиеся в коре, наверняка присутствуют и в листве. Вскипятила воду в горшке, глядя на мерцающие в темноте южной ночи угли. Приготовила отвар, помешивая деревянной ложкой, пока жидкость не приобрела насыщенный коричневый оттенок. Когда напиток настоялся и слегка остыл, на дворе стояла кромешная тьма, и только звёзды, яркие и холодные, смотрели сверху, будто молчаливые свидетели её усилий.

Ратибор метался на лавке, время от времени вскрикивая. Его тело пылало от жара, рубашка прилипла к спине, а на лбу выступили крупные капли пота. Анна приподняла его голову — она казалась тяжёлой, как камень, — и с трудом напоила горьким настоем. Отвар пах лесом, корой и чем-то терпким, почти забытым.

Спустя некоторое время воин успокоился. Его дыхание стало ровнее, хотя температура ещё держалась.

Всю ночь Анна не смыкала глаз у лавки Ратибора. Она поила его ивовым отваром и свежей водой, меняя мокрую ткань на его лбу. Каждый стон заставлял её вздрагивать, каждый хрип — вслушиваться с замиранием сердца.

В полумраке комната казалась чужой и враждебной. Тени от лунного света на беленой стене напоминали зловещие силуэты, будто выжидавшие момента её слабости. Где-то за окном ухала сова, а в углу шуршали мыши — ночные звуки, равнодушные к человеческим страданиям.