Хозяйка лукоморья

Глава 22

От мастерской Анна направилась к лавкам греческих купцов. Она не стала долго выбирать — зашла в первую же, где торговали тканями.

Внутри было прохладно и полутемно: плотный полотняный навес над входом почти не пропускал прямых солнечных лучей, лишь рассеянный свет пробивался сквозь ткань, создавая в лавке приглушённое, почти таинственное освещение. Воздух был напоён тонкими ароматами: благовоний, воска, старой древесины и — едва уловимо — морской соли, будто сам дух дальних странствий проник сюда сквозь щели в стенах.

Ткани лежали на чистых, отполированных до блеска столах, переливаясь на скудном свету: алые, как пламя, лазурные, словно глубокое море, золотистые, будто закатное солнце. Каждая складка играла цветом, каждый край мерцал, обещая роскошь и тепло. Рабы — двое юношей в простых льняных рубахах — аккуратно раскладывали рулоны, время от времени поднимая их, чтобы показать покупателям, и громко расхваливали товар:

— Шёлк из самого Царьграда! Нежнейший, как дыхание младенца!
— Полотно из Сирии — прочное, но лёгкое, в нём и в жару прохладно, и в холод тепло!

Под навесом сидел купец — полный мужчина с тёмными кудрями, завитыми в тугие кольца, и золотыми перстнями на пальцах. На шее у него поблескивала тяжёлая цепь с массивным крестом, а на поясе висел кошель, туго набитый серебром. Он попивал вино из серебряного кубка, лениво наблюдая за суетой, время от времени делая короткие указания рабам.

Увидев, что Анна, стуча деревянными подошвами, идёт прямо к нему, а не к прилавку с тканями, купец нахмурился и насторожился. Его глаза на мгновение сузились, а пальцы крепче сжали кубок. Он поставил его на крохотный столик с тихим звоном, поднялся, выпрямляясь во весь рост.

— Что тебе нужно? — спросил он резко, без приветствия, голос его звучал низко и властно.

Анна не дрогнула. Она знала: здесь уважают твёрдость, а слабость тут же привлечёт хищников.

— У меня есть мыло, — сказала она, доставая из корзинки кусок, завёрнутый в лист лопуха. — Не простое. Оно очищает кожу, оставляет аромат и не сушит.

Купец прищурился, взял кусок, развязал лыковый узел, развернул, понюхал. Его брови слегка приподнялись, но лицо осталось непроницаемым.

— Откуда такое?

— Сама варю, — просто ответила Анна. — Пробуйте. Если понравится, договоримся о цене.

Он повертел мыло в руках, потрогал, снова понюхал, затем кивнул рабу:

— Принеси воды.

Раб тут же принёс таз и кувшин с прохладной водой. Купец намочил руки, намылил их, смыл. Лицо его изменилось, кожа стала мягче, а в воздухе остался лёгкий терпкий аромат степной полыни, тонкий, но стойкий.

— Неплохо, — признал он, но в голосе не было теплоты. — Но почему не несёшь на общий торг? Зачем ко мне?

— Потому что вы цените чистоту, — ответила Анна, глядя ему прямо в глаза. — И знаете, что хорошее мыло — это не роскошь.

Купец усмехнулся, окинул её оценивающим взглядом, потом вдруг сменил тон на вкрадчивый, почти ласковый:

— Знаешь, девица, у меня для тебя предложение получше. Ты оставишь мне весь свой товар — а я дам тебе кусок дорогой ткани. Видишь, вон тот лазурный шёлк? Такой у вас тут не сыщешь. Будешь самой нарядной на всю округу.

Анна еле сдержала улыбку. Так вот в чём его замысел — получить редкое мыло даром, заманив дешёвым блеском.

— Благодарю за предложение, — ровно ответила она, — но я ищу серебро. Мой товар стоит ногата за два колобка.

Купец резко сменил выражение лица, брови сошлись, губы сжались в узкую линию, а в глазах вспыхнул холодный огонь.

— Ногата за два? Ты в своём уме? — голос его зазвучал жёстче, словно скрежет металла по камню. — За такую цену у меня и льняные полотна не берут! Ты что, думаешь, я не вижу, что ты чужеземка? А вдруг мыло твоё — отрава? Вдруг ты колдунья?

Он сделал шаг вперёд, нависая над ней, и Анна почувствовала, как воздух вокруг сгустился, стал тяжёлым от угрозы.

— Либо отдаёшь весь товар за шёлк, либо ничего не получишь. Здесь мои правила, а не твои.

Анна не отступила. Взгляд её остался твёрдым, а спина — прямой. Она знала: сейчас нельзя дрогнуть.

— Если вы считаете, что моё мыло — отрава, зачем пробовали его? — спокойно спросила она. — А если оно вам нужно, мы договоримся по честному. Ногата за два колобка. Это справедливая цена.

Купец побагровел. Его пальцы сжались в кулаки, а на шее вздулась вена.

— Справедливая? Ты смеешь говорить мне о справедливости?! — он ударил кулаком по прилавку, и посуда на нём задребезжала. — Ты никто здесь! Я могу забрать твой товар силой, и никто за тебя не вступится!

— Можешь, — тихо сказала Анна. — Я спорить не стану, и к страже не пойду. Только и тебе тогда жизни спокойной больше не будет. Торговать с оглядкой станешь, красного петуха бояться.

— Красного петуха? — не понял купец, нахмурившись. — Какого ещё петуха?!

— Того, что на конце факела живёт, — ответила она, складывая мыло в корзинку. Голос её звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь.

В лавке повисла тяжёлая тишина. Рабы замерли, перестав раскладывать ткани, и даже уличный гомон на мгновение стих, будто мир затаил дыхание. Купец побледнел, растерянно захлопал глазами, а потом вдруг рассмеялся — резко, неестественно, словно через силу.

— Хмм… Смелая, да? — он провёл рукой по лицу, будто смывая гнев, и выдохнул. — Ладно. Ногата за два. Но только сегодня. И только потому, что ты… забавная.

Анна кивнула, не показывая облегчения:

— Договорились. Принесу ещё — принесу к вам. Но только по этой цене.

Купец недовольно цыкнул, но достал из пояса кошель и отсчитал серебро. Монеты звенели, падая на ладонь Анны, холодные и тяжёлые. Она завязала из в узелок и убрала за пазуху. Дома закопает. Светить такое богатство на торгу — глупо.

Выходя из лавки, Анна огляделась. Солнце поднималось выше, заливая торг золотым светом. Люди спешили, торговались, смеялись, кричали — жизнь шла своим чередом. Она вдохнула полной грудью: воздух пах хлебом, рыбой, дымом и надеждой.