Хозяйка лукоморья

Глава 25

Анна поднялась с рассветом. Дел на сегодня было запланировано слишком много, чтобы валяться на жёсткой лавке, наслаждаясь покоем, тишиной и утренней свежестью. К тому же ей не терпелось посмотреть, что получилось из вчерашнего замеса. Вдруг все её труды пошли даром?

Ратибор спал. Вчерашняя короткая прогулка не вызвала жара, но принесла сильную усталость — по лицу воина было видно, как нелегко ему дался этот выход.

Анна на цыпочках вышла из дома. Первым делом проверила плитки. Присела на корточки перед разложенной тканью и откинула съёжившиеся, подсохшие листья лопуха.

Плитки, разложенные на земле, за ночь преобразились. Вчерашняя рыхлая масса стала матовой и плотной. Цвет из ярко розового сделался нежно пастельным, коралловым. Анна осторожно коснулась края: поверхность была сухой и чуть тёплой, но внутри ещё чувствовалась сырая тяжесть.

«Рано, — подумала она. — Если их сейчас тронуть, сломаются, пойдут трещинами. И весь труд — псу под хвост».

Надо подождать ещё пару дней для верности.

А пока — пора собираться на торг. Анна взяла корзинку, сунула узелок с тремя монетами за пазуху. Четвёртую она ещё вчера закопала в пустом горшке — решила, что должна создать свой схрон. Так ей было спокойнее. Но от Ратибора не прятала: он видел, где её ногата спрятана. Это было честно.

Первым делом Анна решила зайти в храм и отдать пожертвование игумену. Потому что это по пути. И потому что ей было страшно.

Она помнила его взгляд и скрюченный палец, которым священник тыкал в неё, говоря что то про то, что будет следить. И боялась: если пройдёт мимо храма, потом уже туда не вернётся.

Белизна стен церкви Богородицы вблизи оказалась обманчивой. У самого фундамента побелка пошла серыми пятнами от сырости, а чуть выше, у дверного проёма, штукатурка отвалилась целым пластом, обнажая нарядную, полосатую кладку из тонкой плинфы и розового, как утренняя заря, раствора.

Ворота — массивные створки из мореного дуба, обитые кованым железом — были призывно распахнуты. Над дверями располагалась арочная ниша, где пряталась небольшая фреска: женщина, по всей видимости Дева Мария, держит перед собой щит с ликом Младенца Христа.

К входу вели широкие щербатые ступени из белого известняка. У подножия каменных ступеней её встретила глухая стена запахов: кислого пота, немытой шерсти и гниющих повязок, приправленная едкой морской солью.

Нищие облепили вход, как серые тени: здесь были и калеки дружинники с пустыми рукавами, и слепцы в засаленных скуфьях, выставившие перед собой деревянные плошки. Десятки рук — костлявых, изъеденных язвами и грязью — потянулись к её подолу, а над площадью взвился нестройный гвалт молений, больше похожий на голодный лай.

Анна невольно затаила дыхание, стараясь не смотреть в воспалённые глаза, и крепче сжала в кулаке пустую корзинку. Она уже видела впереди спасительный полумрак храма, как вдруг путь ей преградил человек в тёмно коричневой длиннополой хламиде, подпоясанной суровой верёвкой.

Он возник на пороге внезапно, словно вырос из каменных плит. Его глаза, глубоко посаженные и цепкие, на мгновение прищурились, изучая «дерзкую» женщину, а затем он, не произнеся ни слова, вскинул руку с тяжёлым дубовым молотом.

Б бах!

Удар обрушился на висящую над притвором доску прямо над головой Анны. Звук был таким плотным и резким, что её буквально отшатнуло назад. Вибрация прошла сквозь зубы и отозвалась в самом солнечном сплетении.

Пока она хватала ртом воздух, парамонарь нанёс второй удар — медленный и торжественный, официально открывая время для молитвы. Нищие за её спиной мгновенно притихли, а мужчина, коротко кивнув внутрь храма, отступил в тень, освобождая проход.

Анна вошла в тёмное, гулкое помещение. Ей приходилось бывать в церквях там, в своём времени, и больше всего её поразил контраст.

Здесь не было нарочитой, ослепляющей роскоши, к которой привык глаз человека XXI века.

Вместо золочёного глянца её встретили шершавый камень и матовая поверхность древней плинфы. Здесь не было ощущения, что церковь — это богатая корпорация, возвышающаяся над толпой. Напротив, всё вокруг казалось монументальным, но доступным, словно этот храм был не дворцом для Бога, а Его крепостью, суровой и надёжной, готовой спасти всех, кому нужна защита.

Священнослужители здесь не казались недосягаемыми небожителями в парче. В этом полумраке, среди запаха воска и сырой земли, Анна почувствовала нечто забытое: архаичную простоту. Здесь Бог был ближе к человеку — не через блеск золота, а через тяжесть камня и искренность грубого письма на иконах.

И что то отозвалось в ней, что то дрогнуло внутри, заставив судорожно вздохнуть от близости чего то особенного, возвышенного и недоступного. Если Бог и существует, то именно в таких храмах, как этот.

Рука сама взметнулась вверх, чтобы перекреститься. Неумело, криво и, скорее всего, неправильно…

— Не мучай руку, дочь моя, — тихо произнёс тот самый старик, что приходил во двор к Ратибору, и в его голосе не было строгости, лишь глубокое, проницательное спокойствие. — Вижу, что сердце твоё рвётся к Заступнице быстрее, чем персты привыкли складываться в знак креста.

Он стоял чуть в стороне, прячась в тени колонны и смотрел на нее. А потом подошел, аккуратно сложил её пальцы в двоеперстие — указательный и средний вместе, символ двух природ Христа — и помог ей коснуться чела.

— Вера в тебе, как молодая лоза: сил много, а опоры пока нет. Но то дело поправимое. Ты пришла к Ней, — он кивнул на суровый лик Богородицы, — а Она не по рукам судит, а по нужде, с которой человек порог переступил. Стой прямо, не бойся. Я научу тебя и слову, и жесту, коль душа твоя того просит.

— Спасибо, — смущённо пробормотала Анна.

Никон едва заметно улыбнулся в бороду и ответил:

— И тебя спаси Господь. Доброе слово — лучший притвор для молитвы. А сейчас останься, дочь моя, — тихо сказал он, отступая в тень. — Послушай, посмотри, как свет борется с тьмой. Спешка — от лукавого, а Заступница любит тишину.