Хозяйка лукоморья

Глава 28

Из-за утренней службы Анна вернулась домой гораздо позже обычного. Желудок сводило от голода — казалось, будто внутри стянули тугой узел. В мазанке пахло остывшим пеплом и сухой травой. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять головокружение, и принялась собирать нехитрый завтрак: вчерашняя рыба, запечённая в глине, чёрствая лепёшка, кусок сыра. Всё как всегда.

Но сегодня привычный порядок нарушил резкий, сладковато-гнилостный запах. Стоило вскрыть глиняный кокон, как по комнате поплыла вонь протухшей рыбы. Анна брезгливо поморщилась, схватила комок, выбежала во двор и швырнула подальше за плетень. Но запах не спешил уходить, за одно мгновение пропитав все вокруг.

— Холодильник нам нужен, — мрачно сказала она, возвращаясь и протягивая Ратибору скудный завтрак: лепёшку и сыр.

Он усмехнулся, разламывая хлеб:

— Ледник только в княжьем тереме — в глубоком лазу под тремя саженями земли да соломы. Там, где лёд с зимы ещё не истаял.

Анна кивнула. До зимы ещё далеко. А ей уже сейчас невыносимо: продукты портятся быстрее, чем успеваешь их съесть… Она сглотнула, пытаясь избавиться от привкуса тухлой рыбы, который чувствовала на языке.

Запив сухую лепёшку и пересолёный сыр колодезной водой, она отправилась проверять цемянку. Сегодня в храме она приметила плитки в стенах — из такого же красноватого камня, как у неё. Только там они были глянцевые, сияли на солнце, будто покрытые лаком.

Её собственная плитка, сохнущая под шелковицей, осталась матовой и пористой. Анна провела ладонью по шершавой поверхности. Такую на пол положи и попробуй помыть. Вода впитается мгновенно, а потом три дня сохнуть будет. Летом, пожалуй, неплохо: прохладно, свежо. Но зимой сырой пол — верная простуда, сырость, ломота в костях.

И тут Анну торкнуло.

А ведь правда!

Поверхность плитки под пальцами была чуть влажной и удивительно прохладной… Если выложить такими плитами яму, полить водой — они впитают влагу и будут держать холод! Настоящий погреб-холодильник!

Анна приложила плитки друг к другу, прикидывая размеры. Оптимально — примерно по олметра в длину, ширину и глубину. По девять плиток на стену, всего — двадцать семь. У неё пока только двенадцать. Значит, нужно смолоть ещё больше черепков, чем в прошлый раз.

Воспоминания о тяжёлой работе отозвались ноющей болью в плечах и спине. Но желание создать холодильник пересиливало усталость. Захотелось сразу же взяться за черепки. Вот только были гораздо более срочные дела, которые нельзя было отложить ни на час, ни на день...

Надо почистить рыбу, которую принесла с торга, и сварить обед. Завтрак только расцарапал горло и раздразнил желудок, но совсем не принес ни удовольствия, ни сытости.

Надо приготовить топленый жир и щелок для варки мыла. Иначе через пару дней придется грызть камни, ведь на обмен не осталось ни одного мыльного шарика.

Это еще не считая ставшей привычной рутину: полить глиняные полы водой, чтобы не задохнуться к вечеру, перевязать рану Ратибора, постирать и прокипятить бинты на завтра, немного прибраться в доме и во дворе.

А она еще и отрез купила, чтобы платье сшить...

Анна схватилась за голову и тихо простонала:
— Ну как всё успеть?!

В этот момент из мазанки, шатаясь и покачиваясь, вышел Ратибор. Направлялся к колодцу, но замер, насторожённо оглядывая двор:
— Что случилось?!

— Дел много, — вздохнула Анна. — И обед надо готовить, а то рыба пропадёт, и мыло варить на обмен, и плитку делать. Такую…

Она взяла одну из сухих плиток, подошла и вложила прохладную, чуть влажную цемянку в его ладонь.

Ратибор повертел плитку, прищурившись. Поверхность камня ловила свет, переливалась рыжеватыми прожилками.
— Крепкая… — протянул он. — Видел я подобие в храмах греческих. А ты, стало быть, и такое делать умеешь?

Анна молча кивнула.

— Это для неё ты черепки молола? — спросил он, постучав пальцем по плитке.

Снова кивок.

Ратибор на миг задумался, потом решительно тряхнул головой:
— Ты пока хозяйством занимайся. А я черепки в песок смолю.

— Ты же ранен! — вскинулась она.

— Ничего, — он улыбнулся, осторожно касаясь перевязанного плеча. — Рана почти зажила. И я буду осторожен. Обещаю. Понял уже, что гонор мой едва до смерти не довёл.

Анна посмотрела на него с сомнением, но спорить не стала. Если Ратибор взялся за дело — значит, так надо. Она знала: упрямство в нём было сильнее боли.

— Тогда не торопись и отдыхай почаще, — сказала она мягче.

Он кивнул, медленно направился к конюшне. Вернулся с тяжёлым деревянным ведром, доверху набитым черепками. Присел на землю у каменного порога, завернул осколки в ветошь. В здоровой руке сжал камень — и начал осторожно дробить черепки.

Камень глухо стучал по ткани — раз, другой… Звук был короткий, будто сдавленный. Ратибор часто останавливался, тяжело дыша, откидывался к стене, закрывал глаза на пару мгновений. Пот блестел на виске, капли скатывались по шее.

Анна краем глаза следила за ним — сердце сжималось от тревоги. Но она видела: он осторожничает, не рвётся напролом. Потому и не вмешивалась.

Сама же принялась за рыбу. Быстро очистила, морщась от резкого запаха тины и морской соли, нож скользил по чешуе — сухой, шершавой, будто старая кожа. Нарезала, бросила в горшок с водой, добавила коренья, травы — и поставила на огонь.

Пока рыба тушилась, залила золу кипящей водой: щёлок зашипел, смешиваясь, и наполнил воздух едким, горьковатым духом — так пахнет огонь, запертый в воде. Накрыла ёмкость тряпицей — пусть настаивается до вечера. Потом вытопила жир — аккуратно, не спеша, следя, чтобы не подгорел.

Между делом бегала туда-сюда, суетясь по хозяйству.

Солнце клонилось к закату. Тени удлинились, воздух остывал. Анна вытерла пот со лба, она успела сделать все, кроме пошива платья, хотя и пришлось хорошенько потрудиться.

Ратибор тоже не ленился и за день наполнил ведро керамической крошкой. Он сидел, прислонившись к стене, лицо блестело от пота, но в глазах светилась гордость.