Хозяйка перевала.

Пролог.

Пролог

У Элизы Морель был один совершенно неприличный, почти роскошный план на вечер пятницы.
Она хотела лечь.
Не умереть, хотя к половине седьмого вечера эта мысль тоже выглядела не самым плохим вариантом. Не сбежать в тёплые страны, где телефоны тонут в бассейнах, начальники исчезают в джунглях, а водители сами находят адреса без сорока трёх уточняющих звонков. Не выйти замуж за богатого вдовца с виллой у моря, хотя одна из коллег уверяла, что после тридцати пяти женщина обязана расширять горизонты и не смотреть на мужчин так, будто они неоплаченные счета.
Нет.
Элиза хотела просто лечь.
На диван. В своей квартире. В старых мягких домашних брюках, с волосами, кое-как скрученными на затылке, с чашкой чая на тумбочке, с телефоном, переведённым в режим «умрите все без меня», и с лицом женщины, которая официально вышла из человеческой цивилизации до понедельника.
План был прекрасен.
План был честен.
План был почти свят.
Именно поэтому он, разумеется, провалился ещё в обед.
— Элиза, — пропел в трубке голос начальника, и от этого приторного «Элиза» ей захотелось приложить телефон лбом о стол. Желательно через стол. Желательно через голову начальника. — Ты же помнишь, что сегодня корпоратив?
Элиза сидела в офисе, где пахло перегретым кофе, мокрыми куртками, дешёвым освежителем воздуха с притворным ароматом лимона и отчаянием людей, которые десятый час смотрели в таблицы. За стеклянной перегородкой кто-то ругался с перевозчиком на повышенных тонах, принтер выплёвывал накладные с таким звуком, будто мстил человечеству за своё создание, а у дальней стены висела доска с маршрутами, утыканная цветными стикерами.
Элиза смотрела на монитор.
На мониторе красным горели три задержки, две ошибки по весу, один клиент с претензией «груз не прибыл, хотя должен был», и маленькое письмо от водителя Бернара, который в очередной раз написал: «Я на месте», не уточнив, на каком именно месте он находится и почему это место на сто семьдесят километров дальше нужного склада.
— Помню, — сказала она. — Я также помню, что у меня сегодня умерла вера в человечество. Можно я её тихо похороню дома?
— Ну что ты начинаешь! — начальник рассмеялся так, будто она пошутила, хотя Элиза, если честно, никогда не шутила о вере в человечество. Там давно был морг, не комната юмора. — Все будут. У нас же историческая программа! Мы арендовали старую почтовую станцию за городом. Представляешь? Настоящую! С архивом, каретным двором, музейной экспозицией…
Элиза медленно закрыла глаза.
— Пьер, я работаю в логистике одиннадцать лет. Слово «историческая почтовая станция» у меня вызывает не восторг, а желание спросить, кто отвечает за разгрузку и почему опять нет поддонов.
— Вот за это мы тебя и любим.
— Нет, Пьер. За это вы на мне ездите.
— Приезжай. Обязательно. Команда должна быть вместе.
Элиза посмотрела на своё отражение в тёмном краю монитора.
Тридцать восемь лет. Под глазами лёгкие тени, которые уже можно было сдавать в аренду как отдельную жилплощадь. Волосы тёмно-каштановые, уложенные утром в аккуратную гладкую причёску, но к вечеру выбившиеся прядями у висков. Лицо всё ещё хорошее — чёткое, живое, с выразительными серыми глазами, прямым носом и ртом женщины, которая слишком часто хотела сказать людям правду, но зарабатывала деньги, поэтому говорила «я вас поняла, сейчас уточню». Кожа ухоженная, потому что Элиза упрямо держалась за кремы, маски и нормальный уход, как солдат за последнюю линию обороны. Маникюр тёмно-вишнёвый, строгий. Серьги маленькие, серебряные. На запястье часы — не дорогие, но красивые. Блузка цвета топлёного молока, жакет тёмно-синий, брюки хорошо сидят, каблуки устойчивые.
Она умела выглядеть собранной даже тогда, когда внутри неё лежал перевёрнутый склад, горела бухгалтерия, а где-то в углу плакал отдел доставки.
— Я не приеду, — сказала она.
В этот момент на соседнем столе зазвонил второй телефон. Системное уведомление пискнуло так остро, будто укусило. На экране всплыло новое письмо: «СРОЧНО!!! КЛИЕНТ ЖДЁТ!!!»
Элиза открыла его, прочла, медленно вдохнула и сказала в трубку:
— Хотя нет. Приеду. Если там будет вино.
— Будет!
— Много.
— Элиза…
— Пьер, ты хочешь командный дух или честную сотрудницу?
На том конце помолчали.
— Много, — сдался начальник.
— Вот теперь мы говорим как взрослые люди.
К семи вечера Элиза уже стояла перед старой каменной почтовой станцией в двадцати километрах от города и понимала, что судьба всё-таки обладает мерзким чувством юмора.
Здание было красивым.
Вот это раздражало сильнее всего.
Если бы оно было уродливым, холодным, с облупленной штукатуркой и запахом сырости, Элиза могла бы честно ненавидеть его весь вечер. Но старая станция оказалась светлой, широкой, с низкой черепичной крышей, арочными воротами, внутренним двором и каменными стенами медового оттенка. В окнах уже горели тёплые огни. Над входом висела выцветшая вывеска с нарисованным почтовым рожком и надписью на французском: «Старая дорога». По двору ходили гости, смеялись, фотографировались, держали бокалы, а у стены стояла настоящая старинная карета — чёрная, лакированная, с бронзовыми ручками и высокими колёсами.
И пахло здесь не офисом.
Пахло мокрым камнем после дневного дождя, вином, травами, горячим хлебом, жареным мясом, старым деревом, немного кожей от упряжи и чем-то музейным — пылью, бумагой, временем.
Элиза остановилась у ворот, поправила пальто и пробормотала:
— Конечно. Даже корпоратив выглядит лучше моей личной жизни. Прекрасно.
— Элиза! — к ней уже махала рукой Клара из бухгалтерии, женщина с вечной улыбкой и глазами человека, который может найти недостающие семь евро в отчёте за три года назад. — Ты пришла!
— Меня заманили алкоголем и чувством вины.
— Значит, стандартная корпоративная политика.
Клара подхватила её под руку и потащила внутрь.
В большом зале было шумно. На длинных деревянных столах стояли блюда с сырами, хлебом, оливками, пирогами, копчёным мясом, фруктами и бутылками вина. Над головами висели балки, на стенах — старые карты дорог, репродукции почтовых расписаний, пожелтевшие письма под стеклом. В углу музыканты играли что-то лёгкое и слишком весёлое для людей, которые весь день занимались транспортными накладными. У камина начальник Пьер уже держал речь с видом полководца, победившего великое зло при помощи квартального отчёта.
— …и я хочу сказать, что наша компания — это не просто перевозки! — вещал он, подняв бокал. — Это связь между людьми!
Элиза взяла со стола бокал вина.
— Связь между людьми, которые не умеют правильно указывать адрес, и людьми, которые потом виноваты, — тихо сказала она.
Клара фыркнула в салфетку.
— Тебя нельзя сажать рядом с руководством.
— Меня вообще нельзя выпускать к людям после шести.
— Ты сегодня красивая.
— Я сегодня злая. Просто хорошо замаскирована.
И это было правдой.
Элиза не считала себя красавицей из рекламы духов, где женщина в шёлке смотрит вдаль так, будто там её ждёт не ипотека, а личный замок. Но она знала цену уходу. Знала, как выпрямить спину, как нанести помаду, чтобы лицо стало ярче, как подобрать ткань, чтобы выглядеть не дороже, чем есть, а достойнее, чем себя чувствуешь. Она прошла тот возраст, когда женщина ждёт, что кто-то назовёт её красивой и этим разрешит ей быть уверенной. Теперь она сама утром вставала перед зеркалом и говорила отражению:
— Жива? Уже хорошо. Теперь сделаем вид, что ещё и великолепна.
Обычно срабатывало.
Праздник катился своим безжалостным ходом. Коллеги смеялись, ели, фотографировались у кареты, слушали экскурсовода в тёмно-зелёном камзоле, который рассказывал о старых почтовых трактах, курьерах, лошадях и дорожных станциях. Элиза сначала стояла с бокалом у стены и честно пыталась не комментировать. Получалось плохо.
— В XVIII веке почтовая станция была важнейшим узлом связи, — говорил экскурсовод, ведя группу по двору. — Здесь меняли лошадей, принимали депеши, размещали путников, ремонтировали экипажи…
— То есть склад, гостиница, сервисный центр, диспетчерская и клиентская поддержка в одном аду, — шепнула Элиза.
Клара закашлялась.
— …дороги были опасны, особенно в горах, — продолжал экскурсовод. — Задержки случались из-за дождей, разбойников, сломанных мостов, усталых животных…
— Бернар бы и там потерялся, — сказала Элиза. — Сказал бы: «Я у моста». А мостов семь.
— Замолчи, я сейчас умру.
Потом началась интерактивная часть.
Это слово Элиза всегда не любила. «Интерактивная часть» обычно означала, что взрослым уставшим людям сейчас предложат делать что-то унизительное под видом командообразования.
Так и случилось.
Сначала их заставили сортировать «исторические депеши» по маршрутам. Элиза, не успев опомниться, разложила всё быстрее музейного сотрудника, нашла две ошибки в карточках и спросила, почему «курьер» идёт через перевал в грозу, если можно отправить через нижнюю дорогу с задержкой всего на два часа, зато без риска потерять и письмо, и идиота.
Экскурсовод посмотрел на неё с уважением.
Пьер — с тревогой.
Потом коллегам предложили примерить плащи, шляпы и сфотографироваться возле лошадей, которых специально привезли «для атмосферы».
Вот тут вечер перестал быть просто раздражающим и стал предательским.
Лошади стояли у ограды в глубине двора — две крупные, ухоженные, тёмно-гнедые, с блестящими боками, длинными шеями и умными влажными глазами. Возле них улыбался инструктор, молодой мужчина в жилете, который явно считал лошадей лучшими существами на земле и не понимал, что некоторые люди обладают здравым смыслом.
Элиза остановилась.
Сердце неприятно толкнулось.
Не сильно. Не паника. Она вообще не любила слово «паника». Паника — это когда ты не контролируешь себя. А Элиза привыкла контролировать хотя бы лицо, если уж жизнь всё равно ехала без тормозов.
Но пальцы сами сжались на бокале.
Перед глазами на мгновение вспыхнуло: лето, ей двенадцать, деревенская ярмарка у тётки, прокатная лошадь, взрослые смеются, кто-то говорит: «Да она смирная!», потом резкий рывок, земля уходит вбок, грохот, боль в плече, копыто рядом с лицом, пыль во рту и чей-то крик: «Не двигайся!»
С тех пор Элиза не любила лошадей.
Точнее, она уважала их на расстоянии.
Примерно как вулканы, начальство и мужчин с фразой «я всё объясню».
— Элиза! — Клара уже тянула её за рукав. — Идём, сделаем фото! Ты в плаще будешь шикарна.
— Я буду шикарна у стола с сыром.
— Да ладно тебе, это просто лошадь.
— Клара, «просто» — это морковка. Вот это тонна мышц, зубов, копыт и личных решений.
— Она добрая!
— Все так говорят перед тем, как человек оказывается в травматологии.
Пьер, конечно, услышал. И конечно, решил проявить лидерские качества.
— Элиза, ну что ты! Надо выходить из зоны комфорта.
Элиза медленно повернула к нему голову.
— Пьер, моя зона комфорта умерла в 2019-м, когда ты решил, что я могу вести ночные отгрузки. Я сейчас живу в зоне терпения. Не испытывай её.
Коллеги засмеялись.
Пьер покраснел, но отступать не стал. Видимо, много вина в крови делает из начальников героев. Плохих, но настойчивых.
— Всего одно фото. Для общего альбома.
— Сфотографируй меня возле кареты. Карета хотя бы уже мёртвая.
— Элиза!
Инструктор мягко улыбнулся.
— Мадемуазель, они совершенно спокойные. Можно просто постоять рядом.
— Молодой человек, я тоже выгляжу спокойной. Это ещё не значит, что меня надо гладить по носу.
Клара согнулась от смеха.
Но толпа уже подхватила. Коллеги начали уговаривать, хлопать, кто-то включил камеру. Элиза поняла, что сейчас проще пережить эти тридцать секунд, чем ещё десять минут отбиваться от людей, которым алкоголь подарил коллективную настойчивость.
Она поставила бокал на ближайшую бочку.
— Если я умру, — сказала она Кларе, — удали историю браузера.
— У тебя там что?
— Корзина с дорогими сапогами, которые я не купила. Не хочу, чтобы люди знали, насколько я была близка к счастью.
Она подошла к лошади.
Та повернула голову.
Элиза замерла.
Лошадь фыркнула.
Элиза отступила на полшага и ткнула пальцем в воздух.
— Даже не думай.
— Она просто знакомится, — сказал инструктор.
— Я тоже иногда знакомлюсь так, что потом люди увольняются.
Её всё-таки поставили рядом. Плащ накинули на плечи. В руку сунули кожаную папку с «депешами». Ветер тронул выбившуюся прядь у виска. Лошадь шумно выдохнула ей в рукав. Элиза почувствовала тёплый запах животного, кожи, сена, влажной шерсти — густой, настоящий, слишком близкий.
И всё внутри сжалось.
Но лицо она удержала.
Подбородок выше. Плечи ровно. Глаза прямо в камеру.
— Прекрасно! — крикнул кто-то. — Элиза, улыбнись!
— Я и так улыбаюсь душой.
— У тебя душа сейчас угрожает судом.
— Значит, видно хорошо.
Фотография получилась, судя по восторгам, удачной. Элиза не посмотрела. Она отступила от лошади с достоинством женщины, которая только что пережила нападение природы и сохранила помаду.
Инструктор попытался похвалить:
— Видите? Всё не так страшно.
В этот момент лошадь мотнула головой, повод звякнул, Элиза резко отскочила, наступила каблуком в край лужи, удержалась за рукав Пьера и прошипела:
— Ещё слово — и я завтра отправлю твой служебный ноутбук в Марсель через Финляндию.
Пьер икнул.
Клара закрыла лицо руками.
Корпоратив окончательно удался.
После лошадей Элиза ушла.
Не демонстративно. Не хлопая дверьми. Она просто взяла второй бокал вина, тарелку с сыром, кусок хлеба и исчезла из зала так профессионально, как исчезают женщины, которые одиннадцать лет избегают лишних совещаний.
Её нашли бы не скоро.
Старая станция оказалась больше, чем казалась снаружи. За основным залом тянулся коридор с каменным полом. Стены были увешаны картами: линии трактов, отметки почтовых домов, названия городов, каракули старых маршрутов. В узких окнах темнел вечер; снаружи двор шумел голосами, музыкой, смехом, но здесь звуки становились мягче, будто их процеживали сквозь камень.
Элиза шла медленно, с тарелкой в одной руке и бокалом в другой, чувствуя, как усталость наконец догоняет её по-настоящему.
Усталость была не только в теле.
Она сидела глубже.
В привычке отвечать на звонки сразу. В умении просыпаться ночью от уведомления. В вечном списке дел, который не заканчивался, а только менял цвет в таблице. В том, что мать по телефону снова спросила: «Ты кого-нибудь встретила?», а Элиза ответила: «Да, сегодня встретила водителя, который потерял груз», и они опять поссорились. В том, что личная жизнь давно стала чем-то вроде старого чемодана на антресолях: вроде есть, но открывать страшно и непонятно зачем.
Она не была несчастной.
Это было бы слишком драматично и, честно говоря, слишком энергозатратно.
Элиза была функциональной.
Работала. Платила счета. Следила за собой. Иногда ходила в кино. Иногда покупала дорогое бельё просто потому, что под строгой офисной одеждой приятно знать: где-то там есть кружево, и оно не для кого-то, а потому что она сама ещё живая. Иногда встречалась с мужчинами, которые сначала восхищались её «силой», а потом начинали обижаться, что сила не выключается по расписанию после ужина.
Последний, Антуан, сказал ей:
— С тобой трудно. Ты всё контролируешь.
Элиза тогда посмотрела на него поверх чашки кофе и ответила:
— Антуан, ты бронировал столик и перепутал ресторан. Кто-то в этой паре должен уметь читать адрес.
Они расстались через неделю.
Без трагедии.
Просто ещё один маршрут не сошёлся.
В конце коридора обнаружилась маленькая музейная комната. Дверь была приоткрыта. Внутри горела одна лампа под зелёным абажуром. Пахло старой бумагой, воском для дерева, пылью и сухими травами — наверное, где-то стоял букет лаванды. По стенам висели пожелтевшие дорожные плакаты, на полках стояли счётные книги, кожаные сумки курьеров, чернильницы, почтовые рожки, потемневшие печати.
Элиза вошла.
И почему-то сразу выдохнула.
Тишина.
Настоящая.
Не офисная, в которой всё равно гудят компьютеры. Не домашняя, где телефон лежит рядом, как маленькая бомба. А старая, плотная тишина комнаты, где чужие жизни давно превратились в записи на бумаге.
На центральном столе под стеклом лежала большая книга в потёртом кожаном переплёте. Рядом стояла табличка: «Журнал дорожной станции Монвер. 1786–1791. Перевал Сен-Реми. Тракт Франция — Пьемонт».
Элиза наклонилась.
Монвер.
Слово было красивым. Круглым, горным, с привкусом камня и ветра.
Страницы книги были исписаны неровным, но аккуратным почерком. В графах значились даты, имена курьеров, количество лошадей, время прибытия, задержки, расходы на корм, ремонт экипажей, примечания.
Элиза поставила бокал на стол рядом, забыв, что в музеях так не делают, и начала читать.
«Дождь. Нижняя дорога размыта. Карета из Турина прибыла с опозданием на четыре часа. Передняя ось повреждена».
Она хмыкнула.
— Классика.
«Курьер Лафон не прибыл. Послан человек к мосту. Возможна задержка из-за обвала».
— Или Лафон идиот и поехал через короткую дорогу, — пробормотала она.
«Три лошади больны. Овёс сырой. Конюх Жиль наказан».
— Жиль, ты был слабым звеном.
Она улыбнулась.
И вдруг ей стало странно легко.
Эти записи были мёртвыми двести с лишним лет, но звучали живее сегодняшних рабочих чатов. Те же проблемы. Те же задержки. Те же люди, которые не там свернули, не то записали, не вовремя выехали, плохо проверили колёса, забыли корм, не учли дождь, надеялись «проскочить».
Ничего не изменилось.
Просто вместо приложения — перо.
Вместо грузовиков — кареты.
Вместо склада — конюшня.
Вместо Бернара — бедный курьер Лафон, который, возможно, до сих пор мысленно стоит у неправильного моста.
Элиза обошла стол и увидела, что рядом лежит копия книги для посетителей — её можно было листать. Она села в кресло, поставила тарелку на край стола и раскрыла тяжёлые страницы.
Бумага шуршала под пальцами.
За окном шумел корпоратив. Где-то снова смеялась Клара. Музыканты заиграли что-то быстрое. В коридоре прошли люди, голоса приблизились и удалились.
А Элиза читала.
«Станция Монвер требует ремонта крыши».
«Долг кузнецу — семь ливров».
«Мадам Берто жалуется на холод в комнате».
«Управляющий просит нового колёсника».
«Письмо из Лиона доставлено с нарушенной печатью».
Она подняла брови.
— О, а вот это уже не просто бардак.
Страница за страницей перед ней проявлялась не музейная красивость, а жизнь. Сырая, тяжёлая, нервная. Станция на горном тракте, где всё держалось на людях, лошадях, погоде и деньгах. Где одна сломанная ось могла задержать депешу. Один вор — разрушить доверие. Один недокормленный конь — сорвать маршрут. Один глупый хозяин — убить дело.
Элиза даже забыла про сыр.
Она всегда так делала: сначала ворчала, что ей ничего не интересно, а потом влезала в чужой хаос по локоть, потому что мозг не умел проходить мимо плохо организованной системы.
— Так, — сказала она тихо, придвигая книгу ближе. — У вас нет нормального расписания смен. Нет отдельного учёта кормов. Нет запаса сухого овса. Люди воруют, потому что никто не сверяет расход. Комнаты холодные, значит, путники не задерживаются. Ремонт крыши откладываете, пока не сгниёт всё. Боже, родные мои, да вы не станция, вы филиал нашего отдела до внедрения CRM.
Она усмехнулась.
Потом зевнула.
Усталость накрыла неожиданно мягко. Вино согрело кровь, каменная комната была тихой, лампа светила золотым кругом, страницы под руками казались почти тёплыми. Элиза откинулась в кресле.
Ей бы встать.
Вернуться в зал.
Поймать такси.
Доехать домой.
Смыть макияж.
Лечь.
Вот он, её великий план. Почти достигнут.
Но веки тяжелели.
Она ещё раз посмотрела на страницу.
«Весна 1789 года. Станция Монвер передана по завещанию мадемуазель Элизе Морель, дальней родственнице покойного хозяина. Управляющий Матьё Вернь выразил несогласие. Долги станции не погашены».
Элиза моргнула.
Раз.
Второй.
Имя ударило тихо, но отчётливо.
Элиза Морель.
Она наклонилась ближе.
Буквы немного расплывались. Наверное, вино. Или усталость. Или зелёный абажур странно отражался в стекле.
Элиза провела пальцем по строке.
— Надо же, — прошептала она. — Тёзка. Бедная девочка. Долги, станция и недовольный управляющий. Повезло тебе, как мне с квартальным отчётом.
За окном внезапно стукнуло. Может, дверь. Может, ставня. Ветер прошёл по старому зданию, и где-то в коридоре тихо звякнул металл.
Элиза закрыла глаза всего на секунду.
Только на секунду.
Перед тем как провалиться в сон, она успела подумать с горькой, усталой насмешкой:
«Если бы мне досталась такая станция, я бы хоть навела порядок. А потом повесила бы табличку: “Не умеешь указывать маршрут — иди пешком”».
И тишина сомкнулась.
Сначала исчезли голоса.
Потом музыка.
Потом тепло лампы.
Потом запах вина и сыра.
Остался только шорох страниц.
Но он тоже изменился.
Стал резче.
Суше.
Будто бумагу листали не в музейной комнате, а где-то на ветру.
Элиза почувствовала холод.
Не сразу.
Сначала ей приснилось, что кондиционер в офисе опять включили на режим «арктическая месть». Потом холод забрался под рукава, сжал пальцы, коснулся шеи. Кресло под ней стало жёстким. Запах изменился — старой бумаги больше не было. Пахло сырой шерстью, грязью, кожей, мокрым деревом и чем-то кислым, дорожным.
Её тряхнуло.
Сильно.
Голова мотнулась вбок, зубы щёлкнули.
Где-то рядом кто-то выругался мужским голосом.
Элиза открыла глаза.
Первое, что она увидела, было не зелёным абажуром.
Это была мутная полоска серого света, прыгающая перед лицом.
Потом — деревянная стенка.
Потом — чья-то рука в грубой перчатке.
Потом — окно, за которым неслась не улица современного города, а мокрая каменистая дорога, зелёный склон, клочья тумана и тёмные кипарисы, вытянутые вдоль обочины, как строгие свидетели чужой беды.
Её снова тряхнуло.
Она ударилась плечом о стенку и резко вдохнула.
На ней было платье.
Не её блузка. Не жакет. Не брюки.
Плотное, колючее, шерстяное платье мышиного цвета, пахнущее сыростью, пылью и чужим страхом. На руках — тонкие запястья. Пальцы без вишнёвого маникюра. Ногти неровные, короткие, бледные. На коленях — маленький потёртый чемоданчик.
Напротив сидела пожилая женщина в чёрном чепце и смотрела на неё с плохо скрытым раздражением.
— Очнулась наконец? — сказала женщина по-французски.
Элиза поняла её.
Не «перевела».
Поняла.
Это было настолько неправильно, что мозг на мгновение отказался работать.
Карета подпрыгнула на камне.
Снаружи заржала лошадь.
Элиза побледнела всем телом.
Лошадь.
Совсем рядом.
Живая.
Большая.
Запряжённая в то, внутри чего она сейчас сидит.
Она медленно повернула голову к окну и увидела через стекло тёмную крупную спину животного, ремни, мокрую гриву, пар, поднимающийся в прохладном воздухе.
Сердце ударило в рёбра.
— Только не это, — прошептала она.
Женщина напротив нахмурилась.
— Что?
Элиза вцепилась в чемоданчик.
Карета катилась по узкой дороге между зелёным склоном и каменной стеной. Внизу блестела долина — широкая, живая, с виноградниками, крышами деревни, серебристой лентой реки и солнцем, пробивающимся сквозь облака после дождя. Вдалеке поднимались горы, не снежные и мёртвые, а синие, зелёные, мощные, с белыми домиками на уступах и туманом, зацепившимся за вершины.
Это было прекрасно.
Совершенно, нагло, бесстыдно прекрасно.
И абсолютно не её квартира.
Не офис.
Не корпоратив.
Не музей.
Элиза медленно опустила взгляд на свои чужие руки.
Потом на платье.
Потом на женщину.
Потом снова на лошадиную спину за окном.
Где-то внутри, под ужасом, растерянностью и невозможностью происходящего, поднялась злая, очень знакомая мысль.
Нет.
Ну конечно.
Стоило ей один раз захотеть просто лечь, как жизнь решила отправить её туда, где даже диван ещё надо будет изобрести.
Карета снова подпрыгнула.
Снаружи кто-то крикнул:
— До Монвера меньше часа!
Женщина напротив поджала губы.
— Ваша станция, мадемуазель Морель. Если от неё ещё что-то осталось.
Элиза подняла глаза.
Морель.
Станция.
Монвер.
Она сидела неподвижно всего три секунды.
Потом медленно выпрямилась.
Плечо болело. Голова гудела. Тело было чужим, слабым, тонким. Волосы, кажется, были стянуты так туго, будто кто-то решил подтянуть вместе с ними мозги. Платье кололось. От лошади за окном хотелось выпрыгнуть в противоположную сторону, желательно сразу в другую эпоху.
Но Элиза Морель прожила тридцать восемь лет не для того, чтобы истерить при посторонних.
Она глубоко вдохнула.
Посмотрела на пожилую женщину.
И спросила хрипло, но совершенно деловым тоном:
— Сколько долгов?
Женщина моргнула.
Элиза сжала ручку чемоданчика.
— И кто здесь отвечает за лошадей? Предупреждаю сразу: если эта тварь решит умереть, взбеситься или познакомиться со мной ближе, я выйду пешком. Даже если до вашей станции осталось не меньше часа, а вся ваша эпоха явно не слышала о нормальной обуви.