Хозяйка по ошибке: замок и восемь сорванцов

Глава 5: Письма и формы

Перо скрипит по бумаге с таким противным звуком, что хочется зажать уши. Чернила растекаются по дешевой бумаге неровными кляксами, и вокруг меня уже высится целый сугроб из скомканных попыток написать это проклятое письмо.

"Дорогая тетушка..."

Слишком тепло для Клары. Комкаю лист в плотный шар и швыряю в угол, где он присоединяется к своим собратьям.

"Уважаемая госпожа Матильда..."

И это не то — слишком холодно даже для родственницы. Рву лист пополам, потом еще раз, клочки порхают на пол, как снежинки.

Пальцы уже все в чернилах, и я машинально потерла щеку — теперь наверняка размазала черную полосу по лицу. В горле пересохло так, что язык прилипает к небу, но вставать за водой нет сил.

Достаю из ящика стола черновик Клары — бумага шуршит и ломается на сгибах от старости. Её почерк острый, наклонный вправо, каждая буква выведена с нажимом, будто она была зла на весь мир, когда писала. Читаю вслух, пытаясь уловить её тон, её манеру строить фразы:

— "Совершенно невыносимые условия... Грубые, невоспитанные дети... Требую немедленно рассмотреть возможность моего возвращения..."

Ледяная, капризная стерва. Ладно, попробую влезть в её шкуру.

Беру новый лист — он хрустит под ладонью, чистый и обвиняющий. Макаю перо в чернильницу, где чернила густые и тягучие, как деготь, и начинаю писать, задержав дыхание:

"Тетушка Матильда,

Прошу простить за задержку с письмом. Обустройство в приюте заняло больше времени, чем ожидалось. Дети оказались еще менее воспитанными, чем вы предупреждали, однако я постепенно навожу порядок..."

Перо скрипит по бумаге — скрип-скрип-скрип, как мыши в стенах. Буквы ложатся неровно, потому что рука предательски дрожит, хотя в комнате холодно. Спина, напротив, мокрая от пота — противное платье липнет между лопаток.

"...Следую инструкциям госпожи Агаты во всем. Распорядок дня соблюдается неукоснительно. Излишеств не допускаю, как вы и наставляли."

Свеча оплывает рядом со мной, и тяжелые восковые капли падают на стол, застывая белыми слезами. Тень от моей руки пляшет на стене, похожая на огромного уродливого паука.

— Госпожа Клара? — Марта заглядывает в дверь, и я вздрагиваю так, что чуть не опрокидываю чернильницу. — Гонец ждет уже полчаса. Его лошадь нервничает, бьет копытом о камни.

Торопливо посыпаю письмо песком, чтобы подсушить чернила. Сургуч крошится под ножом на мелкие красные крупинки, похожие на засохшую кровь. Расплавляю кусочек над свечой — он капает на конверт густыми алыми каплями. Кольцо Клары холодное и слишком тяжелое для моей руки, но я прижимаю его к сургучу, и орел с розой отпечатывается немного криво.

Сойдет. Должно сойти, потому что лучше я все равно не напишу.

Гонец оказывается совсем мальчишкой, может, шестнадцать лет — веснушчатый, с обкусанными до мяса ногтями. Он хватает письмо неловкими пальцами и сует за пазуху кожаной куртки, потом пытается вскочить в седло, но нога застревает в стремени, и он чуть не падает.

Наконец он уезжает, и я слушаю, как цокот копыт становится все тише, пока совсем не растворяется в утренней тишине.

Неделя передышки, может, две, если повезет. А потом что? Приедут проверять?

— Завтра среда! Завтра Отто придет! — Тесса повисает на моей руке с таким энтузиазмом, что чуть не стягивает меня с крыльца. — Вы наденете красивое платье? То зеленое, которое лежит на самом дне вашего сундука?

— Откуда ты знаешь про зеленое платье?

— Я везде лажу! — гордо заявляет она, выпятив грудь. — Оно такое красивое, как молодые листики! Отто глаза выпучит, когда увидит!

Щеки мгновенно становятся горячими, и я знаю, что покраснела до корней волос.

— Тесса, это совершенно неприлично говорить такие вещи...

Но она уже сорвалась с места и умчалась, только юбки мелькнули. Через секунду слышу её звонкий голос со двора:

— Лили! Марта! Госпожа Клара наденет завтра зеленое платье! Специально для Отто!

Господи, дай мне сил пережить этих детей и их фантазии.

Ночь тянется бесконечно долго. Я ворочаюсь на перине Клары — то откидываю одеяло, потому что жарко, то натягиваю обратно, потому что холодно. Простыни сбились в тугой ком где-то в ногах, а подушка пахнет лавандой — Клара явно клала в наволочку саше, и этот чужой, неправильный запах не дает уснуть.

Встаю задолго до рассвета и спускаюсь на кухню, где тихо, только мыши шуршат за стенами. Растапливаю печь — сухие щепки трещат и стреляют искрами в трубу, пока не занимаются ровным пламенем.

Решаю испечь яблочный пирог — яблоки из волшебного сада лежат в корзине, источая медовый аромат. Когда нож входит в первое яблоко, кожура лопается с тихим треском, и сладкий сок брызгает на пальцы, липкий, как патока. Режу тонко-тонко, и полупрозрачные дольки ложатся на тарелку красивым веером.

Тесто под руками теплое и податливое, как живое существо. Мешу в привычном ритме — раз-два-поворот, раз-два-поворот, и мука оседает везде: на руках, на переднике, на полу вокруг стола.

— Уже готовите? И так рано? — Тео появляется в дверях, протирая заспанные глаза, волосы торчат во все стороны, как воронье гнездо.

— Пирог к чаю. Яблочный.

— Для Отто? — В его голосе слышится лукавая усмешка.

Да что вы все сговорились, что ли?

— Для всех нас. Просто завтра будет много работы, вот и готовлю заранее.

Тео ухмыляется еще шире, но благоразумно молчит. Зато хватает дольку яблока и с хрустом откусывает.

— Ого, какие сладкие! Как медовые конфеты!

День тянется с мучительной медлительностью — солнце будто приклеилось к небу и ползет по нему со скоростью улитки. Дети суетятся с самого утра: Томас методично проверяет каждый инструмент в кузнице, протирает их до зеркального блеска, раскладывает и снова перекладывает. В саду Тесса и Лили плетут венки из полевых цветов — слышу их восторженный писк, вижу в окно, как их маленькие пальчики путаются в стеблях, а лепестки осыпаются на траву.