Хозяйка поместья с призраками

Глава 7. Первые палки в колеса

Прошло три дня после визита барона. Три дня, в течение которых Анна всеми силами старалась отогнать навязчивое чувство надвигающейся беды. Она с головой ушла в работу, пытаясь превратить тревогу в действие. Вместе с Лилией они закончили расчистку самой большой грядки и высадили на нее последние зерна редиса. Анна, вооружившись найденными в сарае старыми, ржавыми, но еще годными столярными инструментами, принялась чинить ставни на окнах их жилой комнаты и кухни. Каждый удар молотка, заглушавший звенящую тишину, был вызовом барону, миру и самой судьбе.

Мишель, видя ее напряжение, старался помочь как мог: подавал гвозди, которые с трудом выдёргивали из старой мебели и рухляди из чуланов, держал доски, а в перерывах тихо рассказывал сестре истории из найденных в библиотеке книг. Дом, казалось, тоже ощущал грозовое предчувствие и вел себя на удивление смирно. Шепоты стихли, а по ночам слышался лишь привычный скрип старых балок. Даже Печальная Дама не являлась. Только раз Анна, поднимаясь по лестнице, мельком увидела в темном зеркале отражение старой графини – та стояла, гордо выпрямившись, и ее прозрачное лицо было искажено не печалью, а холодным, аристократическим презрением. Как будто она всем видом показывала, что такие выскочки, как барон Кригер, и при ее жизни не смели переступать порог Вороновой Усадьбы.

Расписку, подброшенную призраком, Анна спрятала в самое надежное место – под отходящую плитку в камине, который они не использовали. Это была ее первая и пока единственная козырная карта, крошечный клочок доказательства, что барон уже давным-давно обкрадывал ее семью. Но одной расписки, увы, было мало. Нужна была система, нужны были счета, книги, нужны были неоспоримые доказательства. И она не знала, где их искать.

На четвертый день гроза разразилась. Утро началось как обычно. Лилия растопила плиту, чтобы испечь хлеб, Анна, позавтракав с Мишелем краюхой вчерашнего хлеба с варёным яйцом, отправилась в огород проверить, не взошел ли редис. Едва она вышла на крыльцо, как ее нос уловил едкий запах, не вписывавшийся в привычную палитру ароматов утра – влажной земли, травы и лёгкого далёкого дыма печных труб. Это был запах гари.

– Лилия! – крикнула Анна, оборачиваясь к дому. – У нас что-то сгорело?

– Что? Нет, барышня! – испуганный голос служанки донесся из кухни. – Хлеб еще даже в печь не поставила!

Тогда Анна повернулась к воротам, и у нее похолодело внутри. Из-за стены, огораживающей хозяйственный двор, валил густой, черный дым.

Сердце ее бешено заколотилось. Она схватила подол платья и бросилась через двор. В горле встал ком, в висках стучало: «Только не сарай! Только не сарай с курами и нашим инвентарём!»

Но нет, дым валил не оттуда. Он поднимался с заднего двора, с того места, где они сложили результат своих многодневных трудов – все сено и солому, что им удалось накосить на окрестных лугах для будущего перегноя, для утепления на зиму курятника и перенабивки тюфяков – пуха для перин взять было, увы, неоткуда. Результат недели каторжного труда, их страховка на будущее. И сейчас он горел.

Анна выбежала за угол и остановилась, охваченная ужасом. Огонь с треском пожирал сухую траву, языки пламени взмывали в небо, разбрасывая вокруг хлопья черного пепла. Жар был таким, что нельзя было подойти ближе, чем на десять шагов.

Рядом, беспомощно брякая полупустым ведром, остановилась Лилия. Ее лицо исказилось, и по щекам заструились слёзы, но от жара они мгновенно высыхали на щеках.

– Как же так?! – проговорила она, увидев Анну. – Почему? Я ведь несколько минут назад здесь была…

Анна стояла как вкопанная, глядя на то, как горит их труд, их надежда на удобренные грядки и теплую подстилку на зиму. Это не мог быть случайный пожар. Они тщательно следили за огнем, костер для сжигания мусора разводили в другом, специально отведенном и очищенном от травы месте. Да и утро было росистым, сырым.

Это был поджог. Демонстративный, наглый, циничный.

– Мишель! – резко обернулась Анна. – Немедленно в дом! И не подходи к огню!

Мальчик, тоже прибежавший на шум и застывший в ужасе, кивнул и бросился назад, в безопасность толстых каменных стен.

Анна схватила второе ведро, стоявшее у колодца, и вместе с Лилией они принялись таскать воду. Но их усилия были каплей в море. Две хрупкие девушки с парой ведер не могли справиться с бушующим костром. Они могли только смотреть, как их запас превращается в горстку пепла. Счастье уже, что безветренная погода не позволила пожару перекинуться на худую крышу сараюшки, где хранился инвентарь и жили их единственные кормилицы куры. Или на деревья в саду.

Когда огонь наконец потух сам собой, не оставив ничего, кроме черного, дымящегося пятна на земле, наступила звенящая тишина. Анна и Лилия стояли, обнявшись, покрытые сажей, с покрасневшими от дыма глазами. От их недельного труда не осталось ничего.

– Это он, – прошептала Лилия, и в ее голосе не было вопроса, только констатация неприятного факта. – Это барон. Точно его работа.

Анна молча кивнула. Горло сжал спазм – от ярости, от бессилия, от страха. Она сжала кулаки, и грязь под ногтями впилась в кожу. Так вот как он будет действовать. Не через суды и официальные бумаги, которые, возможно, и не были на его стороне. А через подлое, тихое вредительство. Через страх.

– Он хочет нас вымотать, – тихо сказала Анна, глядя на дымящееся пепелище. – Заставить нас сдаться. Показать, что все наши старания напрасны.

Вдруг ее взгляд упал на землю у забора. Что-то блеснуло в траве. Она подошла и наклонилась. В густой, нескошенной траве лежала массивная серебряная запонка. Не та простая оловянная безделица, что могла быть и у деревенского мужика. Это была дорогая, хоть и безвкусная вещица – большой квадратный агат в замысловатой серебряной оправе. Именно такие пошлые, кричащие безделушки и мог носить человек в бархатном камзоле цвета спелой сливы.

Анна подняла запонку. Она была тяжелой, холодной. Неоспоримым доказательством. Но доказательством чего? Того, что барон лично приехал поджечь их сено? Нет, он не стал бы марать руки. Это сделал кто– то из его людей. И эта запонка, якобы оброненная в спешке, была лишь очередным издевательством, молчаливым посланием: «Это я. И ты ничего не можешь с этим сделать».