Хозяйка проклятого леса

Глава 9. Утро добрым не бывает

Ждан плескался в прозрачных до синевы водах лесного ручья. Загребал ладонями живительную влагу и жадно глотал её. На вкус водица была слаще мёда, свежее только что сорванных ягод. Принц хохотал как ребёнок, устраивая водные фейерверки и наблюдая, как радуга танцует в хрустальных каплях. Но вдруг он поскользнулся на камне и с головой нырнул в ручей. Отфыркиваясь и смеясь, принц начал выбираться на берег, да тело скрутила судорога, и наследник снова пошёл на дно.

Неглубокий ручеёк оказался глубоководным омутом, и принца затягивало всё глубже и глубже. Ноги отказывались повиноваться, руки бессмысленно загребали воду, пытаясь прорваться к солнцу. Воздух в лёгких заканчивался, и паника всё сильнее затмевала разум принца. В какой-то момент Ждан не выдержал и, распахнув рот, выпустил из себя остатки жизни. Тут же наглотался воды, заорал и… проснулся.

Спелёнутый одеялом фей, как младенец, принц не мог пошевелиться. От неудобной позы ручки-ножки наследника затекли, да так сильно, что отказывались подчиняться. Во рту разместилось заморское государство, что раскинулось в горячих песках, а песчаные барханы изничтожили всю влагу, превратив нёбо принца в крупный наждак.

Застонав, а точнее, просипев нечто невнятное, похожее на ругательства, Ждан сделал попытку подняться и тут же кулём свалился под корни дерева, у которого ночевал. Одеяло-на-земле-спало держало крепко. С трудом выпутавшись из жарких пуховых объятий, принц наконец поднялся на ноги и протёр глаза. Собутыльник его, Соловей-разбойник, уже костерок запалил, котелок над ним повесил, сушёный лист смородины в воду забросил. В другом живность какая-то варилась, пряным духом бульон исходил.

Живительный аромат донёсся до ноздрей Ждана, и наследник сглотнул и закашлялся, оглядываясь в поисках воды. Соловей оглянулся на принца, крякнул, хмыкнул и бросил ему фляжку расписную. Отвинтив крышечку, принц жадно припал к горлышку и принялся шумно хлебать воду. Напившись всласть, осушив баклажку до донышка, подошёл к костерку, поблагодарил разбойничка и вернул ему сосуд.

– Бульон готов, доставай миски, – пробасил Соловей, пробуя варево на вкус.

Проглотив слюну, принц нехотя подошёл к неприбранному столу, брезгливо отодвинул веточкой последствия вечернего загула и оглянулся в поисках чистой посуды.

– Ну ты, принцёнок, берега попутал, – хрипло засмеялся разбойник. – Слуги в замке у папаши остались. Вон тропку видишь меж кустов? Бери миски и на ручей шагай, да песочком хорошенько потереть не забудь. Да кружки, кружки прихвати, увалень!

Ждан недовольно поморщился, но спорить не стал: мало ли что, разбойник всё ж таки. А ну как разозлится да прирежет под теми кустами у тропинки? Да и прикопает здесь же, чтоб никто не нашёл. Собрал посуду и, тяжело вздыхая, отправился к ручью. Вернулся принц спустя полчаса мокрый с головы до пят, злой, как анчутка. Смахнул веткой со стола мусор, грохнул тарелками-кружками о столешницу и, сердито сопя, уселся на стул, исподлобья глядя на Соловья.

Разбойник покосился на недовольного Ждана, хмыкнул в густую бороду, ловко снял с рогатины котелок и бухнул его на стол. Рты случайных собутыльников тут же наполнились слюной от умопомрачительного аромата. Не сговариваясь, принц и разбойник схватились за ложки и принялись за «лекарство».

«Бульон с похмелья – самое верное средство, – говаривал юному Ждану Бабай Кузьмич после нудных наставлений на предмет разгульного поведения наследного принца. – Али кружечка холодненького молочка».

Принц тяжко вздохнул и ещё быстрее заработал ложкой. Насытившись, сбив смурь, товарищи по несчастью откинулись на спинки стульев. Ждан, аристократично прикрыв рот ладошкой, тихонько икал. Соловей, взяв со стола маленький ножичек, с довольным видом ковырялся в зубах, вытаскивая остатки разваренного мяса.

«А Горыньюшка ужо по рукам наподдала бы», – печально подумал разбойник, и настроение его испортилось.

– А что, прЫнц – издевательски протянул Соловей, из-под насупившихся бровей зыркнув на разомлевшего Ждана. – Попил-поел – пора и честь знать. Али драться затеем? – потянувшись с хрустом, поинтересовался у побледневшего Ждана тать окаянный.

– Да что ты, что ты, – замахал руками наследник. – Какой там драться с добрым-то человеком?

– Ну и то верно, – добродушно кивнул Соловей. – Тогда и смерть лёгкую примешь. Знаю я места нужные на теле человечьем, нажму куда надобно – да и уснёшь ты сном сладким, вечным, безболезненным.

– Это… Как же это? За что же, позволь спросить? – залепетал Ждан, покрывшись испариной. – Я же… Того-этого… Я пойду, пожалуй. Да?

– Да как же ты пойдёшь-то, мил человек? А репутация моя? Баюну под хвост?

– Дак я…

– Ну что ты? – лениво поинтересовался Соловей. – Никому не расскажешь? Так лучше всего молчат покойнички.

– Да что ты, Соловушка! Побойся Рода! Ты ж женатый человек! Не бери грех на душу! Что опосля всего жена твоя скажет, Горынья-то Змеевна? Неужто одобрит злодейство такое? – заверещал Ждан, вжавшись в спинку стула.

– А вот лебёдушку мою ты не вспоминай. И без того на душе мерзопакостно.

– Так, а давай я тебе службу сослужу знатную, с женой помирю? – заискивающе заглядывая в глаза разбойнику, залебезил Ждан.

– Помиришь, говоришь? – Соловей встрепенулся, огладил бороду и тут же сник. – Да как же такое возможно? Молчит девка окаянная, не признаётся, кто отец её дитяти. Уж и знахарки травками поили, чтоб язык развязать, и колдуны заморские сон говорящий навевали. Всё одно: молчит, чучундра, а в голове только образ мой и более никого. Вот ведь напасть, не спал я с ней! – рявкнул в сердцах Соловей и так шандарахнул кулаком по столу, что посуда и остатки трапезы на траву как горох из банки посыпалась.