Хозяйка пряничной лавки

8

Изображать бурлака прошлось недолго. Вскоре улица пошла под уклон и санки бодро заскользили вниз, то и дело норовя подсечь меня под коленки, будто игривый, но бестолковый пес. Сама корзина была не слишком тяжела, но деревянные санки оказались увесистыми.

Пришлось пропустить их вперед, натягивая веревку и изо всех сил упираясь валенками. Внутри шевельнулось совершенно хулиганское желание плюхнуться на корзину с бельем, оттолкнуться посильнее и скатиться с горы так, чтобы только ветер в ушах свистел, заглушая мой собственный восторженный визг.

Я хихикнула, представив, как разбегается чинная публика. Заголовки в местных газетах «Дворянка Ветрова верхом на грязном белье сбила с ног городового». Или городничего? Неважно, так и этак упекут. Не в сумасшедший дом, так в тюрьму. Вот муженек-то обрадуется!

Интересно, кому бы отошел дом, если бы Даша все-таки умерла?

Я тряхнула головой. Нетушки, я-то точно умирать не собираюсь!

— Ах, какая прелесть! Говорят, лед зеркальный! — донеслось со спины.

Стайка молодежи обогнала меня, обдав шлейфом духов. Девушки в ярких капорах, молодые люди в пальто нараспашку. За молодежью семенила почтенная дама, явно не собираясь выпускать их из виду.

— Князь Северский уже сделал это традицией.

— Фонари! Страшно подумать, сколько это стоит!

— И музыканты!

Когда я спустилась на набережную, поняла, о чем они щебетали. Прямо у берега расчистили снег. Ледовую площадку окружали скамейки, на которых кавалеры галантно помогали дамам привязывать коньки к ботинкам. Кто-то уже скользил по кругу. Некоторые неуверенно, держась за руки, иные выписывали кренделя. За катком в самом деле торчали фонарные столбы, и я на миг растерялась, выискивая провода. Мысленно хлопнула себя по лбу: свечи. Или масло. А ближе к весне, наверное, их демонтируют, так же, как в курортных городах разбирают в конце сезона пляжные конструкции, чтобы не разрушило зимними штормами.

Между скамеек сновали торговцы с коробами на ремнях через плечо.

— Купите барышне калач, свежий да румяный, как ее щечки!

— Сбитень! Горячий сбитень! Сладкий да пряный, как поцелуй, саму душу греет!

Баба с самоваром забрала у барышни металлическую кружку, плеснула в нее дымящийся напиток и протянула молодому человеку.

Моя профессиональная деформация взвыла сиреной. Какой букет микрофлоры за день наберется на этой кружке? Ни кипяток, ни специи не перебьют.

Я отвернулась и обнаружила, что катков два. Тот, что ближе к ступеням до реки, просторный, со скамейками, где развлекалась, не мешая друг другу, «чистая публика». Чуть поодаль — уже без скамеек, с утоптанными в виде лавок сугробами — для народа попроще. Тут сновали и толкались: гомон, смех, веселый визг. И снова лоточники с пирожками и напитками.

Я вдохнула пряный запах сбитня и мрачно потащила санки вдоль набережной — туда, где у льда виднелись согнутые фигуры.

Место для стирки располагалось метрах в ста от «народного» катка. Здесь тоже слышались голоса и даже смех, их перекрывал ритмичный стук вальков. Я замедлила шаг, приглядываясь.

Вот совсем юная девчонка в выгоревшем платке макнула ткань в воду. Бултыхнула пару раз, вытащив, стукнула вальком, еще и еще. Та, что рядом с ней, методично толкла пестом белье в чем-то, похожем на ступу. Вывернула все на мостки — вода растеклась в стороны, соседки беззлобно ругнулись, расступаясь — и тоже начала полоскать.

Я подошла ближе. Стук вальков на секунду стих, сбился с ритма. Десяток пар глаз уставился на меня. Смотрели по-разному: кто с любопытством, кто с жалостью, а кто и с откровенной неприязнью. Еще бы — барыня (пусть и в старом тулупе, но видно же, что не из простых) приперлась хлеб у прачек отбивать? Или просто потешить блажь?

Я молча протащила санки к свободному краю. Та самая девчонка в линялом платке чуть подвинулась, освобождая место.

— Спасибо, — тихо сказала я.

Она шмыгнула носом, зыркнула на меня быстрыми светлыми глазами — и тут же отвернулась, снова принимаясь за работу. Руки у нее были красные, как гусиные лапы, распухшие от воды. Я выдохнула облачко пара. Ну, с богом.

Колени мигом примерзли к обледенелому краю мостков. Твою ж… Ничего, работы немного. Всего две простыни да три сорочки. Не то что горы белья, высившиеся в корзинах соседок.

Простыня еще парила, сохраняя тепло печи. Когда я опустила ее в воду, холод вцепился в руки. Пальцы тут же онемели. Как бы не выпустить.

Шлепнуть на мокрые доски. Взять валек. Бах! Мыльная пена брызнула во все стороны. Окунуть. Полоскать. Снова на доски. Бах!

Убедившись, что барыня не растаяла и в обморок падать не собирается, женщины потеряли ко мне интерес. Стук вальков выровнялся, снова сливаясь в единый рабочий гул, и над прорубью потекла беседа.

— …а я ему говорю: Кузьмич, ты, старый пень, опять дрова сырые привез? — басила крупная баба в центре. — А он мне: так ведь других нету…

— Ой, брешет твой Кузьмич как сивый мерин! — отозвалась другая, не прерывая работы. — Пропил разницу, как пить дать пропил!

Я монотонно опускала белье в воду, била вальком, снова опускала. Чужая жизнь текла мимо, обволакивая меня простыми, понятными звуками, помогая не думать о том, что я совершенно не чувствую рук.

Слушала вполуха, как работающее фоном радио или подкаст на незнакомом языке. Имена — Кузьмич, Манька, какой-то рыжий приказчик, Аграфена с ее козой — ничего мне не говорили. Я не знала этих людей, не знала их бед и радостей, но этот ровный житейский гул успокаивал. Он делал происходящее нормальным. Не трагедией «бывшая богачка стирает в проруби», а просто жизнью. Трудной, холодной, но жизнью.

Я подняла голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Нюрка, моя соседка, пытается поднять тяжеленную корзину. Видимо, она потеряла бдительность или лапоть поехал по намерзшей ледяной корке… Ее ноги взлетели вверх, а сама она, не выпустив корзины, с коротким «Ой!» ухнула в черную воду.