Хозяйка Счастливой долины

9

Дождевые капли монотонно били в оконное стекло, словно отстукивая ритм древней мелодии. В комнате царил неуютный полумрак, тянуло прохладой и сыростью, отчего я зябко поежилась. Лишь бытовое заклятие комфорта позволило спокойно заняться утренними процедурами. Я умылась холодной водой и оделась, мысленно готовясь к непростому дню.

Мир за покрытым каплями грязным стеклом выглядел тускло-серым. За окном уныло качалась мокрая ветка и виднелась потемневшая деревянная стена сарая. Тяжелые дождевые тучи, обложившие небо, не позволяли предположить, что в обозримом будущем проглянет солнце.

Перед тем как выйти из комнаты, я занялась платьем и обувью: не хотелось бы промочить ноги или щеголять, промокнув до нитки.

«Impedio-Akvar respelan!» — бытовое заклинание, отталкивающее воду, пришлось весьма кстати.

Плата за ночлег составила сорок хилдо. Разменяв золотой, я увернулась от настойчивых расспросов хозяина (трактирщик в Диере славится в округе не только как жестокосердный процентщик, но и как распространитель самых вздорных сплетен), и поспешила выйти на деревенскую улицу.

Было около девяти утра, но здесь было непривычно многолюдно. Обычно в это время жители деревни заняты работой в огороде или на полях, но сегодня, несмотря на будний день, фермеры и их работники отчего-то не спешили приступать к своим обязанностям.

Мужчины и женщины собирались группами вдоль дороги и тихо переговаривались между собой. С некоторыми из них я была знакома прежде, но сейчас мне не было до них дела.

Перейдя дорогу, я направилась в крошечную пекарню, где, потратив пять хилдо, приобрела два каравая черного хлеба из кимуры грубого помола. Уложила покупки в чемодан, покинула лавку и, выйдя на шоссе, направилась в сторону своего нового дома.

Дождик немного поутих и теперь лишь грустно накрапывал. А толпа селян на обочинах всё прибывала: кажется, здесь собрались все жители Диера, включая стариков и детей.

«Чего или кого они ждут?» — этот вопрос озадачил, но не настолько, чтобы подойти к кому-нибудь и спросить напрямую. Почему-то мне совсем не хотелось разговаривать с кем-то, кого знала прежде. Словно я опасалась, что графиню Дормут узнают в новом облике. Глупо, конечно, но отделаться от навязчивого ощущения пока не удавалось.

— Едут! — это слово сорвалось сразу с десятков уст.

Да я и сама заметила показавшуюся вдалеке повозку, запряжённую вереницей наалов. Разглядеть, кто именно едет, за пеленой дождя было невозможно, но я, сама не зная почему, замедлила шаг, а потом и вовсе сошла с дороги.

Остановилась. Сердце вдруг закололо, а внезапная догадка разбила его на тысячу кусков. Ухватилась за придорожный столб — только так и устояла на ногах. Повозка приближалась, и стало ясно, что к деревне медленно подъезжает целая процессия из всадников и экипажей.

Впереди восьмёрка наалов тянула за собой открытую платформу, на которой в убранстве белоснежных лилий был установлен чёрный лакированный гроб.

— Говорят, с лестницы упала графинюшка. Убилась сразу… Видно, навстречу мужу спешила. Граф-то аккурат накануне из столицы воротился! — громко сообщила соседке пожилая матрона в траурном платке поверх своего обычного.

— Воротился, да сказывают, не один, — фыркнула ее приятельница.

На некотором расстоянии от катафалка на роскошном верховом наале ехал Ойген, граф Дормутский. На красивом лице новоиспеченного вдовца была натянута подобающая случаю скорбная мина. Не глядя ни на кого, и в особенности на гроб жены, который маячил перед ним, словно укор. Нет, Ойген смотрел вперёд — туда, где за изгибом дороги находилась местное кладбище. Ему не терпелось избавиться от докучливых гостей и покончить с томительной процедурой.

На людях Ойген никогда не показывает своих истинных чувств. Но, вероятно, моя верная Марта многое могла бы порассказать о том, как на самом деле воспринял граф смерть жены. Вот только с Агнессой ди’Новер моя служанка откровенничать не станет. Да мне это и не нужно. Зачем?

За всадником тянулась длинная вереница карет. На полированной дверце первой из них красовался графский герб ди’Бри. Сам экипаж был пуст. Я ничуть не удивилась, что мой брат прислал всего лишь карету и не соизволил приехать сам. Это вполне в его духе.

А вот следующий экипаж не пустовал: наместник провинции, герцог Диерстон, несмотря на плохую погоду, почтил печальную церемонию лично. Седой, очень древний старик был мрачен и смотрел в пол кареты. За его тяжеловесным старомодным экипажем следовали аристократы помельче: мои подруги по благотворительному комитету и соседи по Счастливой долине.

Теперь я по-другому посмотрела на крестьян из деревушки Диер и устыдилась, что прежде думала о них с неприязнью. Графиня Дормут их почти не знала, а они вышли почтить ее память, причём некоторые печалились гораздо более искренне, чем тот же негодяй Ойген.

Наблюдать собственную погребальную процессию со стороны было странно и больно. Это был не укол, а удар от не оставляющего меня прошлого. До этого момента я старалась не думать, что там, в замке, с моим телом. Понимала, что умерла, но только сейчас осознала эту простую истину с кристальной ясностью.

— Прощай, Несса, — вымолвила непослушными губами, когда последняя карета прогромыхала мимо меня.

«Не сделала ли я ошибку, приехав сюда? Что меня ждет в Счастливой долине, кроме боли и горестных воспоминаний?»