Хозяйка серебряного двора.

Глава 3.

Глава 3.

Серебряный долг

Софья проснулась от звона — не колокола, а чего-то глухого, тяжёлого. По стене скользил дрожащий свет, пахло золой и вчерашним квасом.
— Милостивая, вставайте, — донёсся робкий голос Феньки. — Купец Харитон Степаныч во дворе, с людьми своими, говорит по делу.

Купец? Какой ещё купец? — мысленно фыркнула Софья, пытаясь сообразить, почему потолок деревянный, а не белый с трещиной, как в её московской квартире.

Ноги ощутили шероховатый пол, холодный, как лёд. Тяжёлая юбка мешала идти; даже рубаха кололась грубой льняной нитью. Фенька, сияя глазами, подала шаль:
— Вы, матушка, не в лихорадке ли? Уж с вчерашнего как бы в себя не пришли.

Да уж, в себя не пришла — и в другую эпоху тоже, — подумала Софья, чувствуя, как во рту пересохло.

Во дворе пахло навозом, дымом и мокрым деревом. Трое людей стояли у саней, гружённых мешками. Посреди — пузатый мужчина в богатой шубе, с кольцом-печатью на руке.

— Вдовица Горенова? — спросил он с учтивым поклоном, но глаза смотрели не на неё, а на дом. — Покойный супруг ваш, Егор Никифорыч, при жизни заказал мне полосы серебра и камни лазуритные, а денежку — не успел уплатить.

Фенька побледнела. Софья же напротив — сосредоточилась.
— Какая сумма? — спокойно спросила.

— Пятнадцать рублей и ещё проценты, — вкрадчиво протянул Харитон. — Но я человек сердечный — могу взять долг товаром.

Товаром — то есть двором. Софья уловила подспудную угрозу мгновенно.
— Дайте день-другой — проверю записи мужа. Не всё же вы так без бумаг передавали?

Купец прищурился.
— У нас слово — лучше бумаги. А ежели, вдовица, не уплатишь — возьму серебром, хоть из ковшей твоих, — и подмигнул своим людям.

Софья холодно улыбнулась. — Провожай, Фенька. Купца — до ворот, а его грубиянов — до свинарника. Там им место.

Когда Харитон ушёл, двор словно выдохнул. Фенька зашептала:
— Матушка, он в городе с воеводой знаком, говорят — с государевым приказом. Может, лучше...

— Лучше — проверить счета, — отрезала Софья. Внутри закипало — страх, злость, но и интерес. Что за «полосы» и «лазурит»? В её веке это стоило целое состояние.

Она вошла в мастерскую — низкую комнату с узким окном. На столе — не пыль, а настоящие инструменты: щипцы, тигель, гравер, форма для литья. Рядом — тряпичный сверток с порошком, пахнущим серой. На пергаменте рукой мужа: «Чернь серебряная. Проба новая. Лазурит — мелко истолочь».

Так вот зачем ему нужен был лазурит… добавлял минерал для цвета, как эмаль. Умница… — подумала Софья и пальцами провела по строкам.

За окном гремела метель, но внутри росло ощущение спокойной решимости. Если я уж вляпалась в XVII век — значит, выживу. И долг отдам, и двор сохраню.

Фенька вошла, дрожа от сквозняка.
— Матушка, печку растопить?

Софья кивнула, улыбнувшись.
— И уголь принеси. Будем работать. С Божьей помощью, да по-научному.

И впервые за всё это время ей стало по-настоящему тепло.

Вьюга стихла к полудню, будто утомилась шептать одно и то же. Свет в оконце стал белым и ровным, и дом, наконец, показал себя весь — не как декорация, а как организм, в котором каждая жилка живёт по-своему.

Софья шла медленно, рукой скользя по стенам — гладит дерево, как слепой читает текст. Узкая горница с низким потолком; через притвор — сени, от которых тянет ледяной струёй; справа — клетушка-кладовая, там пахнет солью, уксусом и сушёной рыбой; дальше — красный угол, где иконы, лампадка дрожит едва заметно; налево — мастерская с горном, опоками, лотками; к заднему двору — хлев с лошадью, что дышит паром; в дальнем углу — амбар, пахнущий зерном и мышами; у задних ворот — сортир, не иначе, простая яма с крышкой, и мысль про себя — «выжить — значит придумать, как здесь не умереть от «благовоний», а лучше — соорудить отвод». Баня — бревенчатая, чернеющая в стороне: вдруг в голову ударило живой тоской — «Вот бы сейчас в баню, да с вениками, да потом в чистое бельё…»

Она везде останавливалась на секунду: смотрела, как лежат вещи, как стёрта ступень на пороге, где шершавее дерево. Дом показывал свою память: здесь часто ставили ведро — круг воды на досках; здесь вешали рукавицы — вбитый гвоздь качается; здесь пили — кружка стоит боком, с отколотым ушком.

В кухне — тяжёлый чугуний с пшённой кашей; рядом — щепотка соли и глиняная солонка с крышечкой; на полке — горшки, миски, маленькие бочонки с квасом и квашней, мёд в горшке под полотном. На верёвке у печи сушатся луковые косы и грязноватые полотенца — надо кипятить. Над дверью — метёлка из полыни. Тонкие детали, которые говорят о хозяйке, — аккуратные пучки, перевязанные льном, всё по местам, но давно не было руки, что любит порядок, скорее — руки, что успевает как умеет.

— Барыня, — в дверях робко показалась Акулина Петровна, сухая, костлявая, с узлом серых волос и лицом, которое прожило не одну эпидемию и не одну барскую прихоть. — Я, стало быть, ключница. При покойном приглядывала за всем, а теперь… как не остаться? Дом-то наш, а вы… вы теперь в главе. Скажете — сделаю, не скажете — всё одно выйдет боком.

Голос у неё — без сюсюканья, как у человека, что привык говорить по делу. Софья кивнула: вот кто будет её информатором. Не болтливая девчонка, что снесёт на базар всё, что услышала, а женщина, которая знает цену слову.

— Сколько нас в доме, Акулина Петровна? Слуги, работники, дворовые?

— Да что нас… — ключница перекрестилась кургузыми пальцами. — Я, да Фенька, да Гришка — мальчонка при лошадях, да Еремей — сторож ночной, да Пахом — как любовь, как беда: стар, да без него печь не поёт. Ещё Прасковья была — прачка, да родила и к матери съезжала, обещалась к Масленке вернуться. Итого — шестеро, если с Пахомом.

— Продукты? Зерно, соль, мука, мясо?

— Зерно — третий бочонок на исходе, мука — половина мешка, соль — есть, мясо — солонина на крюке, да сало брусок. Куры — три штуки щипанные лисой, козу отдали за долги, молока нет. Рыбы не держим — зимой речная редка. К праздникам фаршировали щуку — да теперь не до того.