Хозяйка старой хижины

Глава 4

Элис улыбается, не робко, а так, что на щеках появляются премиленькие ямочки. Потом вовсе заливисто смеётся и опускается на колени рядом с животинкой, чтобы обнять её. Маленькую леди не волнует ни то, что подол платья испачкается, ни то, что от животного пахнет… животным, а не фиалками.

Удивительное дело, но коза принимает её ласку с охотой, стоит, не шевелится. И лишь тихонько приговаривает:

– Ме-ме-ме, – будто бы жалуется девочке на всю свою жизнь разом.

И, позвольте спросить, чем ей так не угодила я, что мне, вместо ласки, достаётся рогами по мягкому месту?

Элис с неохотой поднимается, ещё раз проводит рукой между рогов и поворачивается ко мне.

– Мы же её оставим, Глория?

Оставим? Вот это исчадие бездны?

Хочу уже отказать, но коза выступает вперёд и угрожающе выкрикивает:

– М-м-м-е-е-е!

Я замираю и рот закрываю. А потом растерянно произношу:

– Элис, она же, наверняка, чья-то, мы не может вот так просто её оставить.

Животинка сдвигает брови и явно хочет возразить, но растерянно оглядывается на ту, которую выбрала своей хозяйкой. И тянет уже без былой агрессии:

– Ме-е-е…

Элис вспыхивает. Не припомню за ней, чтобы она за кого-то вступалась. Девочка всегда была послушна, идеальна даже до зубовного скрежета. А тут на щеках появляется лихорадочный румянец и голос звучит неожиданно упрямо:

– Мы оставим её тут!

Я теряюсь сильнее. Стою и не зная, что сказать. Лишь перевожу взгляд с козы, на Элис и обратно. Наконец, нахожу в себе силы снова пояснить:

– Мы не можем оставить её просто так, нас обвинят в воровстве.

Кажется, этот очевидный факт вовсе не беспокоил малышку до того, пока я о нём не упомянула. Румянец пропадает с её лица, сделав кожу ужасно бледной. И блеск из глаз исчезает. Она резко отворачивается, пытаясь скрыть слёзы, что заволокли взор и я сдаюсь:

– Элис, пусть… – запинаюсь, боясь поверить в то, что говорю это, – путь пока останется. Но если за ней кто-то придёт, то нам нужно будет её вернуть.

Девочка оборачивается не сразу. Ещё несколько мгновений стоит ко мне спиной, а потом подбегает быстро и обнимает крепко, чтобы тут же отступить назад.

– Спасибо, – шепчет она.

А я, испытывая странные чувства, что сдавили грудь, выдавливаю с улыбкой:

– Брось, не за что меня благодарить.

Оставшийся день я кружусь по дому. Точнее не по дому даже, а возле него. Мы идём с Элис к реке и я стираю наши вещи. Малышка порывается мне помочь, но я мягко возражаю – кусок мыла, которое мы нашли в закромах Зарины, и пахнет резковато, и свойство имеет премерзкое – делают кожу на руках грубой, а вкупе с холодной водой так и вовсе та потрескается. У Элис кожа на ладонях нежная, мягкая, и мне совсем не хочется, чтобы она испортила её.

Но пришлось дать обещание, что как только мы немного обживёмся и приобретём хорошие средства для стирки, то я её научу.

Речка протекает на задах, а рядом с ней был некогда образцовый огородик, от которого тоже ничего не осталось. Всё поросло бурьяном и только пяток кряжистых яблонь да пару вишен, что растут у самого берега, по-прежнему могут похвастаться мелкими зелёными плодами. Лето только вступило в свои права, так что Элис сможет попробовать настоящую вишню и яблоки настоящие, а не те, что выращивают в столице при помощи магии.

От Элис теперь ни на шаг не отходит её новая питомица. Коза, прозванная с лёгкой руки девочки Белянкой, мотается за ней хвостиком. И в дом заходит, пихая свой нос во все шкафчики и миски, что попадаются на её пути. Я пытаюсь запретить ей топтаться по полу, но куда там, моё слово законом для неё не является. И я машу рукой.

До сорняков мы так больше и не добираемся. Силы иссякают. Мы ужинаем теми крохами, что остались. Элис подкармливает украдкой Белянку кусочками хлеба. Та не отказывается, принимает и косит на меня хитрым глазом, будто проверяя, устрою я ей взбучку или нет.

Не устроила. Я устала, настолько, что с трудом уже переставляю ноги, когда день сменяется серыми сумерками. И укладываюсь на наспех сооружённой кровати из пары огромных сундуков. Кровать я оставила для малышки, вдвоём на ней спать не удобно, а выгонять её на жёсткие доски мне не позволит совесть.

Козу оставили в сенцах, не хватало ещё утром убирать за ней продукты жизнедеятельности. Элис хмурится, ей дай волю, она бы эту вредину рядом с собой уложила, но перечить мне не решается.

Засыпаем мы быстро. А может это я проваливаюсь в сон, не замечая ничего вокруг. Завтра будет новый день и новые силы, чтобы обустроить наше новое жилище.

Вот только отдохнуть у меня не получается. Среди ночи меня будит тихий плач и я подрываюсь, чтобы подбежать к Элис.

Малышка свернулась калачиком, укрывшись одеялом. Она плачет, едва слышно всхлипывая, но я знаю, что если её не успокоить, то тихий плач перейдёт в истерику.

Выпутывать из одеяла её не берусь. Лишь сажусь на край кровати и осторожно касаюсь вздрагивающего комочка. Элис затихает, молчит с минуту, а потом глухо спрашивает:

– Я опять тебя разбудила?

Печально улыбаюсь, и не важно, что девочка этой улыбки не увидит:

– Ничего страшного, – говорю тихим, но бодрым голосом. Да, мне дико хочется спать, но я ни за что не оставлю Элис в такую минуту. – Тебе снова что-то приснилось?

Отвечать малышка не торопится, но всё же сдаётся. Она сначала откидывает одеяло, представ передо мной эдаким растрёпышем, потом долго смотрит блестящими от слёз глазами, и, наконец, признаётся:

– Мама… – и без того севший голос вовсе срывается, а выдержка, та самая, которой Элис всегда так гордится, даёт слабину. Она всхлипывает, закрывает лицо руками и я подхватываю её, прижимая крепко и пытаясь этими нехитрыми объятьями забрать себе хотя бы часть её страданий. Я понимаю, что только время приглушит боль, но ничто не излечит её до конца.

– Я с тобой,– шепчу в лохматую макушку. – Я всегда буду с тобой. Не плачь, милая. Мы обязательно справимся со всеми трудностями.