Хозяйка старой хижины

Глава 8

Элис сидит в доме, у самого окна, и на свет рассматривает хрустальный леденец. Козочка, что была на палочке, имеет вид куда более дружелюбный, чем Белянка. Живая же животинка явно недовольна тем, что малышка уделяет внимание вовсе не ей. Она проходит пару шагов вперёд, возвращается назад, потом вовсе касается лбом бока девочки. Видимо, терпение у козы не безгранично.

Элис оборачивается, смотрит на неё с улыбкой и говорит:

– Ты, конечно же, лучше! – после замечает меня. Улыбка пропадает с её лица: – Он ушёл?

Нет нужды уточнять, про кого она спрашивает.

– Ушёл, – вздыхаю и усаживаюсь на свободный табурет. – Но обещал вернуться… – добавляю зачем-то.

Девочка несмело улыбается:

– Знаешь, а он мне понравился, – признаётся и закусывает губу от смущения. К тому же на её щеках появляется премилейший румянец.

Элис удивительный ребёнок. Несмотря на всё, что ей пришлось пережить, она смогла остаться доброй и отзывчивой. И как показал сегодняшний день, ещё и способной встать на защиту тех, кого считает своими друзьями.

– Будем с тобой готовить обед? – перевожу тему, потому что не знаю, что сказать по поводу Криспиана.

Я споро разделываю куриную тушку, память может и поблёкла, а руки помнят, что и как делать. Остов и крылья отправляю в кастрюлю, где будем варить бульон, окорока и грудку решаю отложить на потом.

На приготовление обеда у нас ушло чуть больше часа, тогда же я поняла, что не учла ещё одну проблему – нам нужны дрова. Те, что имелись у Зарины за домом, под крошечным навесом, буквально превратились в труху, и жара от них было не больше, чем от щепок.

Суп вышел на славу. Или же мы просто настолько проголодались? Не знаю. Да и не важно это, на самом-то деле. Главное, что Элис была в безопасности. Будто прочитав мои мысли, она спрашивает:

– Глория, а нас здесь точно не найдут?

Этот вопрос, на который я отвечала, кажется, тысячу раз. И столько же раз я не была уверенна в собственном ответе, но упрямо повторяю:

– Не найдут.

Обо мне настоящей мало кто знал. Мадам, взявшая меня под своё крыло и устроившая мою жизнь, умерла, да и она, уверена, не помнила моего имени. Я его едва успела озвучить, как Жозель сказала, чтобы забыла его, теперь я буду носить имя Лариэна.

Тогда мне показалось это чудесным. Ожившей сказкой. Жаль, что я не сразу поняла, насколько ошиблась.

Привычно отмахиваюсь от неприятных воспоминаний и поднимаюсь из-за стола. В жестяной чашке уже нагрелась вода, чтобы можно было вымыть посуду. Это ответственное дело я доверяю Элис, чему она безмерно рада, судя по искрам в глазах и блаженной улыбке.

Сама иду на улицу, где обматываю руки мягкими тряпицами и возвращаюсь к неустроенному садику. Прополка необходима, да и вид, что открывается прямо от двери, честно сказать, совсем не радует. Опять же розу спасти нужно.

В моей памяти ещё жива та картина, где ровненькие грядки и пушистые кусты с цветами, над которыми кружатся громогласные шмели и скромницы-пчёлы. А ещё одуряющий аромат, что больше никогда мне не встречался. Ни в богатом доме Жозель, где сад по размерам и количеству редких растений мог конкурировать с королевским, что в самом королевском, где мне тоже однажды довелось побывать.

Здесь, у Зарины, всё было просто, без изысков, но… Я с наслаждением вдыхала и тонкий аромат незабудок, и терпкий низкорослых лилий, и величественный от роз, что всегда стояли особняком, напоминая напыщенных аристократов. Запахи смешивались со свежей выпечкой, которой старушка баловала меня почти каждый день, а ещё с наваристым бульоном, что она готовила из массивных костей. Но большего всего я любила её чай. Его она составляла по своему собственному рецепту, который держала исключительно в голове. Однажды я пыталась разузнать у неё, что именно в этом чае, но Зарина, как оказалось, и сама толком не знала. Она выбирала травы по наитию, или по велению левой пятки, как старушка любила шутить.

Она вообще много говорила, обо всём и сразу. О прошлой жизни, о настоящей, даже о будущей умудрялась словечко замолвить. О планах своих, бесхитростных и добрых, но очень важных. О рассаде и цветах. О яблонях и вишнях, которые стоило бы обновить, но ей было жалко убирать с участка старые. Зарина торопилась, боялась, что я пропаду и она вновь останется одна в этом доме. После смерти мужа местные сочли её сумасшедшей и не очень-то жаловали общением, да и при его жизни терпели её только ради того, чтобы не обижать единственного на всю округу мага. Так и вышло, что я стала её спасением, а она моим.

Я вспоминаю обо всём, вырубая острой лопатой мощные корни тысячелистника и расползшуюся мокрицу, на которой уже появились мелкие белёсые цветочки. Вспоминаю, выбирая из земли ломкие корешки, чтобы сорняки не выросли заново, и пусть от них это вовсе не избавит, но сдержать рост поможет. Вспоминаю и лицо старушки в тот самый день, когда я мы с ней прощались. Она, да и я тоже, верила, что милая женщина, пообещавшая мне обучение в пансионе для сирот, с возможностью в будущем получить не только профессию, но и возможность выгодно выйти замуж, говорит правду. О замужестве я не мечтала, а вот получить профессию очень хотелось. И вернуться сюда, чтобы помочь Зарине отстроить оранжерею, о которой она мечтала.

Нет, по первой всё было прекрасно. Жозель была добра, мила и очень обходительна. Она уделяла особое внимание воспитание своих подопечных, таких же глупых, доверчивых девочек, как и я. Обещала нам отличные рекомендации, приносила яркие брошюры женских курсов, что по шитью, что по домоуправлению. И мы верили. Заглядывали ей в рот, а в комнатах частенько копировали мадам, подражая ей буквально во всём – в манере говорить, держать чайную чашку, подносить вилку к губам, одаривать прислугу таким взглядом, от которого бедняги тушевались и бросались просить прощения, сами ещё не понимая за что именно. Нам было невдомёк, что бесплатный сыр бывает лишь в мышеловках. И мы ели, пили, одевались, учились. А когда пришла пора, нам объявили, что за всё нужно платить. Особенно за доброту…