Хозяйка старой хижины

Глава 17

Элис спит и не просыпается, даже когда мы входим на кухню и тихонько переговариваемся между собой. Белянка да и Гром крутятся тут же, пихая везде свои любопытные носы. И если у козы это получается даже с некоторым пиететом, то действия малыша совершенно беспардонны и безумно неуклюжи. Ножки всё ещё не очень ему подчиняются, и порой живут собственной жизнью.

– Что любишь? – спрашиваю, ловя рассеянный взгляд мальчишки.

Сегодня на нём всё та же рубаха и те же штаны с заштопанной кое-как штаниной. Но вещи чистые – от них пахнет мылом и совсем немного потом.

Юджин замирает, прищуривается и смотрит на меня, будто я чудище какое, неизвестное природе. Тушуется и ведёт широкими плечами:

– Да всё, что можно съесть.

Хороший ответ. Практичный.

Хмыкаю и застываю на несколько секунд. Думаю. Разочарованно вздыхаю – и почему я не догадалась купить молока? Сейчас бы можно было и кашу сварить, и блинчики развести, или оладья какие-нибудь.

Единственный вариант – омлет. Берусь готовить его.

Чтобы Юджин не сидел без дела и не чувствовал неловкость, привлекаю его к труду. Вручаю разбитые яйца и велю хорошенько взбить. Не отказывается, напротив, с энтузиазмом принимается за работу. От усердия прикусывает кончик языка и кажется в этом момент таким милым, и совершенно не взрослым. Смотрю на него несколько долгих секунд – массивная шея, острые, угловатые даже скулы, губы и мелкий пушок над ними. Поднимаюсь выше и понимаю, что что-то не так. С правой стороны, прямо под глазом у него слегка припухшая кожа, сквозь которую проглядывается синева.

Промолчать не получается. Осторожно трогаю его за руку и, указав на проблему, спрашиваю:

– Это откуда у тебя? – точно уверена, что при прошлой нашей встрече этого «украшения» у него ну было.

Юджин теряется, на щеках появляется едва заметный румянец. Потом качает головой и с наигранной весёлостью выдаёт:

– Так батя за телегу всыпал, – а заметив ужас в моих глазах, тут же оправдывается, – да вы это, не надо так. Он жеж прав, за дело дал. Я виноват.

И так это просто и бесхитростно, что мне становится тяжелее. Но… что я могу? Пойти и сказать его отцу, что это моя вина, и чтобы он больше не смел поднимать руку на сына? Нет у меня таких прав, да и знаю я, что заступничество порой играет худшую роль, чем отсутствие оного.

– И, – запинаюсь, пытаясь избавиться от жалости во взгляде, потому что мне кажется, что этой жалостью я его обижу, – часто он тебя?

Стараюсь, чтобы голос звучал спокойно, без лишних эмоций, но понимаю, что с задачей этой не справляюсь.

Юджин хмыкает, совершенно беззлобно и говорит:

– Да нет, говорю ж, только за дело.

За дело… Знаю я, как это бывает.

И воспоминания, крепко запертые в самом дальнем ящике моей души, настойчиво стучат, пытаясь выбраться на свет. Но – нет! Этого не было и воспоминания эти – ложь.

Юджин возвращается к взбиванию яиц, я же нарезаю овощи, потом мясо, которое мы варили для супа. Знаю, что мальчишка не наесться одним лишь омлетом, а мне не жалко, даже несмотря на незавидное финансовое положение.

Хочу пойти за дровами, чтобы разжечь печь, но мальчишка меня опережает, возвращает миску с хорошо взбитыми яйцами, сам же идёт за дом, решая не трогать дрова, занесённые в сенцы. На мой вопрос, зачем ходил далеко, когда есть вот тут, под носом, он отмахивается:

– Эти пусть лежат, чтобы вам потом далеко не ходить. А я не развалюсь.

Эх… Хороший он всё же малый.

Когда выливаю на разогретую сковороду скворчащую массу, в кухню заходит Элис. Сонная и невероятно милая. Улыбаюсь ей, желаю доброго утра, и девочка отвечает даже, а потом замечает нашего гостя и от удивления распахивает глаза. С недоумением осматриваю её, замечая яркий румянец, перевожу взгляд на Юджина, и, кто мы мог подумать? Вижу точно такой же румянец на лице и искры во взгляде.

Немного нервно выдыхаю. И даже не представляю, что мне делать с обрушившимся на меня пониманием.

Спустя пару секунд решаю, что происходящее мне вовсе неподвластно. Пусть всё идёт своим чередом. Может быть, это даже к лучшему.

Решаю прервать неловкую паузу:

– Итак, давайте уже к столу!

Элис, конечно же, сбегает. Ей нужно привести себя в порядок. Юджина же, словно подменили – мальчик садится на стул и замыкается. Кажется, даже смотрит куда-то сквозь меня.

Эх, вот и что мне с ними делать?

Завтрак проходит в напряжённой обстановке и только одному из нашей компании нет дела ни до сердечных терзаний, ни до моих переживаний по этому поводу. Гром носится по кухня, то и дело натыкаясь то на ножки табуретов, то на углы шкафчиков, то вовсе на печь. За последнюю ему влетело от матери – она подошла к нему и принялась что-то очень настойчиво втолковывать.

Со стороны это выглядело очень комично, так что и Юджин, и Элис расплываются в умилительных улыбках. Я тоже не сдерживаюсь, улыбаюсь. И гнетущая атмосфера понемногу рассеивается, оставляя позади неловкость.

После завтрака Юджин сбегает, но обещает вернуться чуть позже. Мы же остаёмся одни. Дел много, и мы, не желая откладывать их в дальний ящик, засучиваем рукава. Сначала возимся с обедом и делаем нехитрые заготовки к ужину, потом выходим в палисадник и окончательно избавляем его от настырных сорняков. После идём на речку, стираем вещи и развешиваем их на растянутых верёвках.

Но как бы мы не были заняты, я то и дело посматриваю на калитку в ожидании… Чего? Этого я сама не знаю, пока вдруг не обрушивается понимание, что жду я именно Криспиана.

От этой мысли даже чашку роняю, которую держу в руках. Хорошо, что она пуста.

– Что такое? – пугается Элис, но я лишь отрицательно качаю головой.

Это что же получается? Я так жаждала избавиться от любого мужского внимания, сама же теперь желаю совсем иного?

Безумие какое-то.

– Всё хорошо, – растягиваю одеревеневшие губы в улыбку, чтобы успокоить Элис. Но она не верит, смотрит на меня с подозрением, правда, с расспросами больше не пристаёт.