Хозяйка старой лавки. Новая жизнь после развода!

Глава 6

У меня ушло три дня на основательную подготовку к открытию лавки.

Три дня. Всего три дня отделяли меня от края пропасти, за которым начиналась либо новая жизнь, либо окончательное падение.

Несколько раз я наведывалась в бакалейную лавку. Чтобы составить список всего необходимого, чтобы договориться с владельцем бакалейной о доставке. Увы я не могу таскать мешки с мукой на себе.
— Мука, высший сорт, два мешка, — диктовала я себе, сверяясь с записями. — Дрожжи, соль, масло сливочное...
Эберт, кряхтя, таскал тяжелые мешки, бросая на меня исподлобья короткие взгляды. Потом пошли добавки. То, что должно было сделать мою выпечку не только сытной, но и вкусной. Мак для румяных булочек, дробленые орехи для хрустящей посыпки, цукаты для сладких рогаликов, корица и ваниль, аромат которых поднимал настроение одним только запахом. Каждая монета, отданная в бакалейной, жгла мне ладонь. Наши с Бель последние деньги. У меня оставалось немного на еду, чтобы купить немного мяса и овощей на какое-то время. Чтобы не умереть с голода сразу, так сказать.

На кухне царил творческий хаос. Я ставила тестовые партии хлеба, вымешивая тугое, послушное тесто до тех пор, пока пальцы не начинали ныть от усталости. Потом были булочки. Я пробовала разные формы, разную начинку, стремясь к тому самому, идеальному вкусу, который запомнится.

Бель появлялась на кухне, словно тень, крутилась рядом. Она молча мыла горы посуды, что я оставляла после себя, сортировала продукты. Иногда, видя мое измождение, она нехотя подходила к столу и брала в руки ком теста.

— Вот, смотри, — я показывала ей, как нужно защипывать края, чтобы начинка не вытекла. — Нежно, но уверенно.

Ее тонкие, изящные пальцы, созданные для игры на арфе или изящных вышивок, неуклюже мали мягкую массу. Булочки получались кривыми, тощими с одного бока и раздутыми с другого. После третьей неудачной попытки она с раздражением отшвырнула комок теста в миску.

— Все равно ничего не выйдет! Я не булочница, мама! Я не буду торговать, как последняя торговка с рынка! — в ее голосе звучали слезы унижения и злости. Она смотрела на свои испачканные в муке руки, будто это не мука, а несмываемое клеймо позора.

Внутри у меня все сжалось в тугой, болезненный комок. Хотелось крикнуть, что сейчас не до ее аристократических капризов, что мы боремся за выживание. Но я видела ее боль, ее сломанные мечты о балах и достойной партии. И понимала, что не могу заставить ее воспринимать наше положение иначе. Ей нужно время, чтобы пережить это.

— Хорошо, — сказала я тише, чем планировала. — Не надо. Займись чем-нибудь другим.

Она с облегчением выскользнула из кухни, оставив меня одну с горкой созревшего теста и навязчивым голос Элоди Вандер, крутящимися в моей голове как заезженная пластинка.

«Объявить бойкот... сделать изгоем... вашу лавку будут обходить стороной, как прокаженную...»

Я тряхнула головой пытаясь избавиться от этих навязчивых мыслей. Нужно настроиться на позитивный лад. С тестом лучше работать в хорошем расположении духа.

Я сжала тесто, с наслаждением ощущая его мягкость и податливость.

Я не позволю каким-то сплетницам с их захолустными предрассудками решать мою судьбу. Я прошла через многое, даже слишком: смену мира, двадцать лет жизни с драконом, предательство и изгнание. Я не отступлю из-за их пересудов.

Я буду печь. Я открою свою лавку. А там... будь что будет.

Утро пятницы встретило нас умиротворяющей тишиной. Бель, обычно ворчащая по любому поводу, ходила по дому на цыпочках, украдкой поглядывая на меня. Сегодня был день тот самый день.

Сегодня я открою пекарню.

Ровно в восемь утра на пороге с сияющей улыбкой появился Арни. В руках он держал свою работу, аккуратно упакованную в холщовую ткань.
— Ну что, хозяюшка, готовы принимать гостей? — весело спросил он.

Когда он сдернул холстину, у меня перехватило дыхание. Вывеска была прекрасна. Из темного, благородного дерева были вырезаны изящные буквы: «Хлеб и травы».

Никаких лишних завитушек, только лаконичная элегантность. Арни водрузил ее на кованые кронштейны над дверью лавки, как официальное заявление о моем новом статусе в этом городе.

Пока он возился с инструментами, я достала скромный венок приготовленный накануне. Еловые ветки, перевязанные лиловыми лентами, и вплетенные в них засушенные цветы лаванды и зверобоя, все, что я успела найти в закромах тети Мелинды. Это был не помпезное украшение, а простой, почти языческий символ нового начала, надежды на уют и тепло, которое я хотела дать этому месту. Я прикрепила его к двери, и ленточки, завязанные в изящные бантики заколыхались на утреннем ветерке.

Арни ушел, пожелав удачи. Я осталась одна в чисто прибранной лавке. В одной из комнат я нашла кофейный столик на высокой резной ножке и поставила его в свободном углу у окна в лавке. К нему три стула. Если кто-то захочет попить чай с булочками, согреться прямо здесь.

Полки, еще недавно забитые хламом, сияли пустотой. На прилавке, под стеклянным колпаком, аккуратной пирамидкой лежали румяные булочки с маком, рядом пышные караваи хлеба. Воздух пропитался сладким ароматом свежей выпечки. Все было готово. Оставалось только ждать покупателей.

Мы ждали... Час, два... За окном уже кипела жизнь, сновали прохожие, но никто не заходил. Лишь несколько любопытных взглядов задерживалось на новой вывеске и тут же люди шли дальше. Внутри меня начинала зарождалась и крепла тревога.

И тут появились три фигуры в строгих, дорогих пальто и платьях.

В дверном проеме появились три матроны. Их лица выражали откровенное безразличие, а глаза, быстрые и цепкие, высказали все, что им было нужно, еще до того, как они переступили порог. Это был не просто холодный прием. Это было откровенное презрение. Они осматривали меня, лавку, вывеску как нечто непристойное, будто не видя каким уютным и милым стало это пространство после нескольких лет запустения.