Хозяйка старой усадьбы

Глава 4

Рассказа о том, как жила прежняя хозяйка доставшегося мне тела, пришлось дожидаться сидя на кровати, закутавшись в тонкое одеяло, которым она была застелена. Сквозняки гуляли по комнате, забираясь под подол платья к босым ногам.

Нянюшка степенно разделила со мной вечернюю трапезу, а остаток по моей просьбе отнесла на сеновал Касьяну.

Вернулась она с большим тюком под мышкой.

— Что это? — удивилась я, рассматривая мешок с соломой, который женщина бросила на пол у самой кровати.

— Так тюфяк у хозяина выпросила, подле тебя лягу, на вторую-то комнату у нас денег нет.

— Ты что, на полу спать собралась? — возмутилась я.

— Так где ж мне еще ложиться? — Нянюшка выглядела слегка растерянной.

— Со мной на кровати ляжешь! Здесь такие сквозняки и пол ледяной. Простынешь еще.

— Да как же можно с барыней в одной кровати? Не дай боги, батюшка прознает!

— Никто не прознает, а вдвоем теплее будет. Забирайся ко мне да расскажи, почему у нас денег нет.

Я вспомнила картинки из своего сна. Там родители девочки не бедствовали, вещи на них были новыми и, вероятнее всего, дорогими. Платья с кружевами и лентами, а у мужчин камзолы с блестящими пуговицами наводили на мысль о достатке.

— Так это все война проклятущая, да потом и батюшка твой руку приложил…

Нянюшка запнулась и глянула на меня, ожидая реакции.

Я одобряюще ей улыбнулась.

— Нянюшка, милая, расскажи мне все-все, я почти ничего не помню. Только маму чуть-чуть.

— Бедная моя девочка! — вновь запричитала женщина.

— Ведь предупреждала матушка твоей маменьки, что в мужья надобно брать ровню себе. Но твой батюшка так красиво за ней ухаживал, так добивался ее любви, что она сдалась. Баронесса Амелия Снежная назвала своим мужем обычного дворянина средней руки. Батюшка твой и титула никакого не имел, а после свадьбы принял фамилию твоей матушки, став Натаном Снежным.

Как, однако, затейливо судьба складывается, моя фамилия в прежнем мире практически повторяет ту, что я получила здесь. И теперь я баронесса Каталина Снежная.

А нянюшка тем временем продолжала свой рассказ:

— Хорошо они жили, счастливо. Батюшка твой супругу свою, маменьку твою, на руках носил, души не чаял, сердечком своим называл. А Амелия первенцем подарила ему сына, твоего брата Питера. Батюшка твой такой счастливый ходил, сына любил без памяти, пестовал, баловал безмерно. И все хорошо было, жили душа в душу, да вот снова понесла маменька твоя, но роды тяжелые случились, думали, не выживет ни баронесса, ни дитя. Да видать, богам угодно было, чтобы ты на свет появилась. Маменька твоя с того времени и занемогла. Здоровьем очень слаба стала. Отец твой тебя во всем винил, мол, повитуха тебя спасала во вред супруге его. А как не спасать, когда маменька твоя слезно просила дите сберечь, жизнь готова была отдать, лишь бы ты жила!

В моей памяти вновь возник образ молодой, очень красивой женщины и маленькой девочки рядом. Несмотря на бледность и худобу, она выглядела очень счастливой. Глаза, когда она смотрела на дочь, светились добротой и нежностью.

— Померла твоя маменька, когда тебе еще и девяти лет не исполнилось, а брату твоему пятнадцатый годок шел. Горевал он очень по маменьке своей, а уж ты в слезах заходилась, аж лекаря вызывать пришлось. Все ко мне жалась, я ж с тобой с самого рождения, на моих руках ты выросла. Да только не стало маменьки твоей, отец и раньше тебя не привечал, а теперь и думать забыл. Воспитанием сына занялся. Вспомнил о тебе, когда из города учителя прибыли, которых еще маменька наняла. Учителей барон восвояси отправил, а тебя к сестрам в монастырь на воспитание. С глаз, значит, долой. А через три года старый наш король Ливий решил пойти войной на соседей. Да соседи крепким орешком оказались, вот и призвал король всех своих подданных на войну. Отец твой пошел, да и Питеру восемнадцать годков к тому времени исполнилось. Самое время в воины идти.

Длилась та война без малого пять годин. Соседи не только отпор дали, так еще половину нашей страны завоевали. В нашем баронстве жаркие бои шли. Половину деревень выжгли.

Да тут старый король-то помер, а на трон взошел его сын Дарий. Он-то войне конец положил, с соседями мир заключил. Да только в последних боях погиб брат твой, Питер.

А батюшка полруки потерял, мечом отсекло. Чудом лекари выходили. А как вернулся он домой в порушенный дом да узнал, что Питера уже в живых нет, так и запил. Три годка уже пьет. Что война не смела, то баронской рукой за питье хмельное продано аль выменяно.

Нянюшка тяжело вздохнула, я только теснее прижалась к теплому боку женщины, ловя каждое ее слово.

— А что не продано, то заложено. И никто барону больше в долг не дает. Остались нетронутыми только три деревеньки да сама усадьба, маменькой еще при жизни тебе завещанные. Она их в свою очередь от своей матушки получила — наследство, знать, это ваше, по женской линии передаваемое. Мужья-то над ним власти не имеют. Вот их-то батюшка твой и заложил, продать-то твое наследство он не в силах. А кредиторы-то у порога, грозятся шею ему свернуть.

Вот тут он про дочь свою единственную и вспомнил! Да только и ты, пока тебе двадцать годков не исполнится, имуществом тем распоряжаться не можешь. Не продашь. Если только замуж не выйдешь. Вот барон и сговорился с соседом, чтоб тебя, голубку, тому замуж отдать, а самому приданым твоим распорядиться.

Ничего себе папенька! Да как так можно, родную дочь, пусть нелюбимую, за выпивку продать? Интересно, кому он там меня сосватал? Я замуж не хочу! Была уже, хватит!

— Скажи, нянюшка, а что сестра Лусинда, она-то здесь зачем?

— Так ты и этого не помнишь? Ты же все эти годы при монастыре жила на попечении сестер. Постриг принять собиралась. А как только б приняла, все твое наследство монастырю сразу бы перешло. Всего два годочка до пострига-то оставалось. Батюшка твой аж три письма матери настоятельнице написал с приказом домой тебя доставить, грозился до самого короля с жалобой дойти, что, мол, кровиночку родную не отпускают, а ее жених дома дожидается.