Хозяйка своей судьбы

Глава 20

Глава 20.

Пока меня тащили, я вырывалась и извивалась. Задравшаяся рубашка неприятно царапала спину, по коже словно прошлась наждачная бумага, но приходилось терпеть. Если не обману мать-настоятельницу, что у меня действительно помутился рассудок, эта боль покажется мне каплей в море. Поэтому я дергалась в руках сестер, как змея, не забывая подвывать и голосить.

— Пустите, отпустите же меня, мой супруг вернулся! Я должна быть с ним! Генрих, Генрих!..

Я сучила ногами сперва по земле, затем по каменным плитам, пока меня волокли. Вопреки ожиданиям, дошли мы не до кельи, а до общего зала, где проводились трапезы и молитвы. Довольно грубо меня посадили на скамью, с двух сторон придерживая за плечи, чтобы я не дергалась. Я перестала визжать и тихонько скулила, раскачиваясь и повторяя имя мужа.

Несколько минут в помещении звучал лишь мой тонкий голос да недовольное шипение сестер, а затем в трапезную, кипя от гнева, ворвалась мать-настоятельница. Подойдя, она от души отвесила мне пощечину.

— Негодная девка! Как ты только посмела! — воскликнула она, исходя злобой.

Я дернула головой и посмотрела на нее настолько пустыми глазами, насколько могла.

— Но там же мой муж, — пропела с блаженной улыбкой. — Там Генрих, вы видели его? Он ко мне вернулся!

Зарычав, она ударила меня второй раз, и голова дернулась в другую сторону. Перстнем мать-настоятельница задела губу, и по подбородку засочилась тонкая струйка крови.

— Отпустите меня к мужу, пожалуйста? — щеки пылали от ее ладоней, ведь била она мастерски, с оттяжкой, но я упрямо продолжала притворяться. — Теперь же уже можно? Я смиренно приняла свое наказание, и Небесная Матерь меня простила. Вернула мне мужа... — и я закачалась вперед-назад.

Вокруг уже собралась толпа, по которой поползли шепотки. Боковым зрением я отметила, что многие осеняли себя символами веры и смотрели на меня с ужасом. Это хорошо. Это правильно. Лучше ужас, чем подозрение.

— Элеонор! — жёсткие пальцы настоятельницы впились в мои плечи как клешни, и она затрясла меня, что было сил. — Смотри мне в глаза! В глаза!

Ее властный пробирал до самых костей, заставляя подчиниться. Послушно я выполнила ее приказ, часто моргая и продолжая улыбаться блаженной улыбкой. Я чувствовала, что кровь из разбитой губы стекала по подбородку, но не пыталась ее стереть, чтобы не разрушать свою легенду.

— Где ты, девочка?

— В обители святой Катарины... — промямлила я.

— Зачем ты бросилась к барону Стэнли? — строго спросила мать-настоятельница.

Сердце гулко и быстро стучало о ребра. Говорить с этой женщиной — все равно, что входить в клетку к дикому зверю. Ее взгляд выпивал душу, заставлял желудок ухать к ногам и закручиваться узлом.

— Это мой муж Генрих, маркиз Равенхолл. Вы не узнали его? И правда, вы же, верно, и не встречались никогда, — я улыбнулась снисходительно и вздохнула. — Так когда я смогу вновь его увидеть?

— Что ты шептала ему?

— О том, как сильно ждала и счастлива видеть его живым...

Несколько бесконечных, мучительных секунд мать-настоятельница всматривалась мне в глаза. Она даже схватила подбородок одной рукой и подвинула ближе к своему лицу и принюхалась ко мне, словно могла учуять ложь. Затем резко, зло отпустила, оттолкнула мою голову и отошла. Жестом подозвала к себе старших сестер, и не без злорадства я отметила, что Агата, которая упустила меня на берегу, приблизилась к ней с опаской, съежившись всем телом и втянув голову в плечи.

Мне ее не было жаль ничуть.

Чтобы не выдать ненароком свою заинтересованность в их беседе, я нарочно отвернулась и принялась смотреть в сторону, прислушиваясь изо всех сил, но в трапезной было слишком шумно, потому как все перешептывались. На меня поглядывали и с ужасом, и с неприязнью, и с сочувствием, и со страхом, а приближаться никто не осмеливался.

— ... головой ослабела?

— ... белая кость, слишком нежная, слишком слабая...

— ... притворщица... от одной порки разума не лишаются...

Чужие голоса доносились со всех сторон, и я старалась не обращать на них внимание. Лишь продолжала блаженно улыбаться и раскачиваться взад-вперед, царапая и царапая кожу. Проклятые грубые тряпки...

— ... убогих грешно обижать... Небесная Матерь учит нас всепрощению… — сказал кто-то, и я быстро опустила голову, опасаясь, что довольный блеск во взгляде меня выдаст.

Не знаю, чем бы все решилось, если бы вбежавшая в трапезную послушница ни окликнула мать-настоятельницу.

— Пришло послание от маркиза! — задыхаясь от быстрого бега, выпалила да. — Птица смогла долететь!

— Не ори, дура, — сурово отчитала ее мать-настоятельница.

Колеблясь, она бросила в мою сторону быстрый взгляд. По телу прошла дрожь; казалось, она видела меня насквозь и ни на грош не поверила в то, что я тронулась рассудком.

— Отведите ее в келью да не оставляйте одну. Чтобы не начала на каждого встречного кидаться, — вынесла она вердикт, кивнув кому-то из сестер. — А ты, — колючий взгляд на Агату, — еще ответишь за свою оплошность.

Та проблеяла что-то, униженно приседая и сгибаясь, но мать-настоятельница не удостоила ее вниманием. Она повернулась к сестре, что вбежала в обитель, и бросила сквозь зубы.

— Ступай за мной.

Никто не решался проронить ни звука, пока она не покинула трапезную, но стоило ей ступить за порог, как заговорили все разом. Дышать стало легче, воздух уже не казался таким наэлектризованным, спертым и тяжелым. Он больше не душил, не давил на плечи, не заставлял пригибаться к земле.

Поистине пугающей женщиной была мать-настоятельница.

Я же не смела поверить своей удаче. По телу волна за волной проходила дрожь, и я почти не притворялась, что не могу идти, когда меня вновь подхватили под руку и повели в келью. Ноги действительно не слушались. Напряжение, что сковывало грудь, медленно отступало, но ему на смену приходил страх.

Ведь ничего еще не закончено... самое опасное — впереди.