Хозяйка Тихой долины

Живи, обратно ходу нет.

«Живи, обратно ходу нет».

«Нет, каков наглец! — в очередной раз возмутилась Везалия. В одной исподней рубахе снова метнулась к столику, голова просто трещит от событий утра, — но это! Это! Каков наглец, а! Каков?! Госпожу он пришёл утешить. Управляющий! Меня полюбовником шантажировать! Да я его-о…» Баронесса в сердцах потрясла кулаками перед зеркалом и вдруг спохватилась. Посмотрела на своё отражение и на лице натянулась мстительная улыбка: «Пережила. Мёртв Стояр… Не время выгонять управляющего. Да и всего-то пустяк — управляющий влюбился в хозяйку-красавицу. Эка невидаль. Вот Лана недавно такое рассказывала по своего конюха, что…» Баронесса осеклась, пригляделась к своему отражению в зеркале повнимательней: из овального зеркала от макушки до самого пола карие глаза отражения придирчиво осмотрели молодую очаровательную женщину. Дрожащими от возмущения пальцами Везалия расшнуровала ворот натянутой впопыхах исподней рубахи, откинула чёрные кудри с плеч и позволила рубахе соскользнуть к ногам. Солнце из окна сквозь листву заиграло кружевами теней на бархате кожи. Везалия скользнула взглядом по животу и пощупала почти заживший синяк. «Никогда. Никогда больше не позволю себя колотить, — решила баронесса, — никому». Её пальцы погладили округлые бёдра, и молодая женщина улыбнулась своему отражению: «А ведь ещё хороша, хотя уже две дюжины лет». Везалия скосила взгляд, и отражение в зеркале прикоснулось к бедру: не видно ли больше синяка от табуретки, что муж полгода назад запустил? Чернющий был синячище. Везалия убедилась, что следы ужасного синяка совсем разошлись, и вздохнула с облегчением: муж уже не прибъёт — не надо больше так таиться с морийцем. И вообще… Кареус в постели очень хорош, но на ближайшем балу будет море сочувствия и… предложений. «Предложений» — одно только это заставило забыть о недалёком управляющем. Предложения! Везалия даже ладони прижала к заторопившемуся сердцу: наконец-то она сама — сама! — сможет выбрать себе мужа: всё-таки, привилегия вдовы. И вдруг спохватилась. Двадцать четыре зимы, восемь лет замужем… Будут ли предложения, если за это время она не смогла подарить Стояру ни одного сына? В накатившей тоске Везалия нахмурилась: даже дочери ему не смогла подарить. Баронесса топнула ножкой: «Это всё он виноват! Он!» Такой подлый удар покойного мужа заставил скрипнуть зубами. Будут ли после этого предложения? Бароны и молодые герцоги все такие щепетильные до потомства!

Везалия взяла себя в руки и подрагивающими от обиды на покойника пальцами подхватила со стола колокольчик. Перед внутренним взором баронессы всё ещё стоит призрак сочащейся кровью корзины, в которую Везалия так и не решилась заглянуть, но время. Время!.. Пора одеваться и спешить в Геральдическую палату Айрата — вступить в права владения после смерти мужа. А платье какое надеть?.. Сдох мужинёк! Везалия мстительно улыбнулась своему отражению.

Колокольчик тонко зазвенел переливами, а пышущий ненавистью Бранимир толкнул перед собой узкую дверь в конце коридора.

Злата и Таша разом обернулись на грохот хлипкой двери. Управляющий рявкнул на Ташу:

— Что ты её всё облизываешь? М-марш, к госпоже!

Таша испуганно подхватилась и заспешила на перезвон колокольчика. Протиснулась между прильнувшей к стене дверью и полыхающим взглядом управляющего. Бранимир поторопил:

— Живей, живей, бездельница, — дождался, когда шаги служанки за спиной стихнут, и прикрыл хлипкую дверь.

Злата затаилась, сжалась сидя на узкой кровати и, поправив подол выданного в счёт будущего жалования невзрачного коричневого платья, смахнула слезу. Только её глаза неотрывно со страхом смотрят на идущего пятнами управляющего. Бранимир рыкнул:

— Поговорить надо.

Злата вздрогнула, застыла, будто перед ней разъяренный цепной пёс.

Бранимир не стал ходить вокруг да около: навис сверху и потребовал:

— Кто?

Злата вздрогнула.

—Что молчишь? Кто?! — взбешённый после отповеди баронессой Бранимир рвёт и мечет. Только что её светлость дала на поиски два дня или вон из управляющих, а с такими рекомендациями приличную работу уже не найдёшь! Бранимир набрал в лёгкие побольше воздуха и заорал в лицо пискнувшей Златы: — Кто-о-о! Имя-а!!!

Глаза управляющего налились кровью. Багровое от отповеди лицо пошло крупными пятнами, а от ора Злате стало так тесно в крохотной тёмной комнате и так напомнило подворотню с тянущейся к шее рукой, что Злата не выдержала: из глаз сами собой хлынули слёзы, а управляющий шарахнулся от метнувшихся к его лицу когтей. Вечно тёмная комната завизжала срывающимся на визг:

— Нет! Нет! Пусти-и! Пусти-и-и!!!

— Ты чего, дура?! — рявкнул отскочивший управляющий, утирая ссадину на щеке.

— Пусти, а-а-а-а!!! — и раздирающий душу девичий вопль наполнил весь дом.

Бранимир наотмашь отвесил впавшей в истерику служанке пощёчину, а та вцепилась в ненавистного бугая в ночном переулке, завизжала и, что есть сил, вцепилась зубами в ненавистную руку. Бранимир попытался отбиться, ухватил истерящую служанку в плотные объятия, Злата дёрнулась, а дверь распахнулась.